Йозефу было не по себе, но он не подавал виду - как и полагалось полицейскому медиуму. Который, к тому же, был единственным в кабинете невитом. Все остальные, - старший детектив Марина Вранич, детектив Броз и медиум Праляк, - были вектами: заметно выше Йозефа, крепче и сильнее физически. Любой из них мог одолеть его, всего лишь применив телекинез - Йозеф не мог ответить даже этим.

 Впрочем, опасаться не стоило. Они занимались расследованием нового, сложного дела, и Йозеф был частью их команды. Медленно тянулось дождливое утро, следственная группа собралась в тесном кабинете Марины: обычно она допрашивала здесь свидетелей, а Йозеф печатал на пишущей машинке отчеты. Стол Марины располагался возле двери, а Йозеф, поблескивая очками, ютился в противоположном углу - возле шкафа, набитого материалами текущих дел и необходимыми уликами. Черные волосы с волнистой челкой, черный костюм-тройка и стройное телосложение делали Йозефа похожим на молодого ворона. Египетский крест в правом ухе и лаково-черные ногти лишь усиливали это сходство.

 Явившись к восьми часам утра в Управление полиции Загреба, хмурый Йозеф стал свидетелем поспешных приготовлений: выкатив из угла пробковую доску на колесиках, Марина прикалывала к ней фотографии юношей. Все были сняты на фоне ростомера, каждый держал в руках черную табличку с личными данными - фотографии явно были сделаны после ареста.

- Новое дело? - спросил Йозеф. Сняв черную шляпу, он аккуратно повесил её на вешалку в углу – рядом с серой шляпой Марины.

- Ага. Проститутки из Красного квартала. Если хочешь попить кофе, то у тебя десять минут.

 Марина Вранич была старше Йозефа почти на пятнадцать лет - а ведь ему было уже тридцать. Пока её муж-невит сидел дома с их вторым ребенком, Марина проводила дни в Главном управлении полиции, будучи сотрудником Отдела особых расследований. Свидетели-невиты побаивались Марину: та была крупной и высокой вектой, с русыми волосами до плеч и уставшим лицом. Свободные серые брюки, рубашка без галстука и шерстяной жилет в ромбик придавали ей расслабленный вид - она напоминала скорее преподавателя, чем детектива.

 Повесив на вешалку черное приталенное пальто – бок о бок с бежевым плащом Марины, Йозеф взглянул на фотографии - их было семь. Все юноши носили асимметричную стрижку с волнистой челкой, все были в очках. Одежда, попавшая в кадр, красноречиво говорила об их профессии: прозрачные рубашки, кожаные портупеи, чокеры с подвесками… У четверых из семи были темные волосы и карие глаза.

- Это серийник? - мрачно спросил Йозеф. Предчувствие тошноты, которое дало о себе знать, пока он ехал на работу, заворочалось в желудке, как паук. 

- Ставлю ящик пива, что да.

 За окном с блекло-зелеными жалюзи глухо шумел ливень. На массивных бетонных зданиях, будто собранных из кубов, проступили темные, как тушь, потеки влаги. Клубились свинцовые тучи, подергивались голые кроны. Йозеф сглотнул нарастающий дискомфорт. Последний день апреля начался скверно.

Марина поставила стул, на котором обычно сидела, перед пробковой доской. Йозеф заметил на столе Марины семь выцветших папок со старыми делами. Горбилась выключенная настольная лампа, возле дискового телефона лежала лупа. Марина направилась к столу Йозефа. Там горбилась точно такая же лампа, щетинилась окурками пепельница. Вишневая пишущая машинка, которую Йозеф принес из дома, выглядела в белых стенах кабинета неуместно и вульгарно.

- Я скоро вернусь, - сказал Йозеф и торопливо вышел в коридор.

 Под высоким потолком еле слышно гудели флуоресцентные лампы - признак нового века. Йозеф шел мимо тусклых деревянных дверей, поправляя на ходу служебный пропуск. Шнурок терся об шею, приминая воротник рубашки, чехол с пропуском цеплялся за лацкан пиджака. Каблуки лакированных ботинок гулко стучали по зеленому мозаичному полу.

 Перед выходом на лестничную клетку белела дверь туалета. Йозеф скрылся за ней - он намеревался вызвать рвоту. Это происходило далеко не в первый раз: Йозеф был полицейским медиумом уже десять лет и в особо сложных случаях, если видения были недостаточно четкими, принимал люцидол - таблетки, доступные лишь полицейским и военным. Одним из побочных эффектов люцидола было чувство тошноты - иногда истинное, но чаще всего ложное. Не желая принимать еще больше лекарств, Йозеф избавлялся от этого чувства естественным путем.

 В туалете витал слабый запах хлорки, по голубому кафелю разливался бледный свет потолочных ламп. В зеркалах над раковинами отражались синие двери кабинок. Йозеф направился к одной из них, расстегивая на ходу пиджак. Тихо лязгнула щеколда, пиджак повис на крючке. Йозеф снял очки в черепаховой оправе и аккуратно положил их в карман пиджака. Без очков, подчеркивающих брови, у Йозефа был рассеянный, даже беззащитный вид.

 Заправив пропуск под жилет, Йозеф закатал рукава. Правое предплечье полностью покрывала черная татуировка - колючие стебли чертополоха с зазубренными листьями и лохматыми соцветиями. На левом запястье темнел аккуратный контур полумесяца.

 Встав перед унитазом на колени, Йозеф пропихнул глубоко в горло два пальца и содрогнулся, издав гортанный, квакающий звук. Ничего не выходило. Кафель холодил колени сквозь брючную ткань. Сделав еще три попытки - на всякий случай, Йозеф вытер пальцы носовым платком и привел одежду в порядок. Теперь, когда он знал, что на самом деле его не тошнит, болезненное ощущение пошло на спад.

 Из кабинки, бликуя очками, вышел уже другой Йозеф - серьезный и собранный. Помыв руки, он посмотрелся в зеркало и не увидел ничего подозрительного. Челка не испачкалась, синеватые круги вокруг глаз не потекли. Остальную часть отражения Йозеф решил проигнорировать: бледное лицо казалось в холодном свете землистым, нос с горбинкой и загнутым вниз кончиком хищно выдавался вперед, карие глаза становились в тени почти черными. Миндалевидность и тяжелые веки не придавали взгляду дружелюбия. Йозефу не нравилось зеркало в туалете Управления - он будто смотрел на своего потустороннего двойника.

- Не удивлен, что ты здесь, - раздался вдруг сбоку знакомый голос.

 От неожиданности Йозеф вздрогнул. В туалет, не скрипнув дверью, вошел Максим Броз - детектив из Отдела нравов, высокий и жилистый, словно жердь. Как и полагалось сотруднику Отдела нравов, выглядел он строго: аккуратно причесывал темные волосы и носил свободный синий костюм, за очками в тонкой оправе холодно мерцали серые глаза. Броз был ровесником Марины. Йозеф так и не нашел с ним общий язык.

- Вы искали меня, домнул? - вежливо осведомился Йозеф.

- Нет. Я пролил газировку и хочу помыть руки, - сухо ответил Броз и прошел к соседней раковине.

 Из крана хлынула струя воды. Решив не обращать на Броза внимания, Йозеф прошелся влажными ладонями по коленям, поправил приталенный пиджак. Теперь всё точно было нормально. Запустив руку в карман, Йозеф вынул оттуда небольшой деревянный футляр. На сером бархате серебрились восемь перстней с минералами из Священной Рощи - медиумы пользовались ими, чтобы усиливать свои психометрические способности. Йозеф медленно надевал перстни: бледно-зеленый малахит, кровавый гранат, голубоватый лунный камень…

- Так и знал, что тебя назначат на это дело.

 Йозеф вопросительно посмотрел на Броза. Он заметил, что Броз оглядывает его с ног до головы – уже не в первый раз.

- Потому что у меня удвоенный психометрический диапазон? - ровным тоном спросил Йозеф.

 Броз вновь окинул его неприветливым взглядом, задержавшись на асимметричной стрижке и черных ногтях. Йозеф занервничал. Броз был на две головы выше. Если бы он решил напасть, у Йозефа не было бы шансов.

- Да. Именно поэтому, - таким же ровным тоном ответил Броз. Вытерев руки салфеткой, он выбросил влажный комок в мусорное ведро и покинул туалет.

 Йозеф прекрасно все понимал. Броз уже двадцать лет служил в Отделе нравов, он помнил период, когда производство порнографии было уголовным преступлением. Броз испытывал к Йозефу неприязнь и не скрывал этого. Причиной было не привилегированное положение Йозефа и даже не его принадлежность к невитам. Дело было совсем в другом.

Еще пятнадцать лет назад Броз арестовывал в Красном квартале молодых невитов, торгующих собой, и если это были “мотыльки”, а не “бабочки”, то зимой они носили узкие брюки и приталенные плащи - это был их способ выделиться на фоне приличных горожан, которые носили одежду свободного кроя. Если “мотылек” хотел намекнуть на свою готовность к экстриму, то он красил ногти черным и делал неряшливую стрижку. Пятнадцать лет назад невозможно было представить, чтобы так одевался обычный житель Загреба. Теперь же так выглядело молодое поколение - его наиболее толстокожие представители. Они ходили в таком виде на работу. Йозеф ходил в таком виде по коридорам Управления полиции. Всё менялось слишком быстро. Неприязнь Броза не требовала объяснений.

Надев оставшиеся перстни на пальцы правой руки, Йозеф спрятал опустевший футляр в карман пиджака. Под бледным светом ламп блеснули янтарь, бирюза и красно-синяя пара опалов. Сосредоточенно нахмурившись, Йозеф поправил волосы и покинул туалет. День предстоял нелегкий.

 Когда Йозеф вернулся в кабинет Марины, держа в руке картонный стаканчик с кофе, все были уже в сборе. Под потолком горела флуоресцентная лампа. Броз сидел на крайнем стуле справа, ближе к окну. Слева от Броза сидел Роман Праляк - медиум, работающий под его началом. Ему было за пятьдесят, но он пока не желал уходить в отставку. На лацкане его серого костюма висел служебный пропуск. Короткие пальцы были унизаны перстнями с минералами.

- Доброе утро, коллега, - кивнул он Йозефу.

- Рад вас видеть, домнул, - тепло улыбнулся Йозеф.

 Между ними было много общего. Праляк был невысоким, уделял своей внешности чуть больше внимания, чем ожидалось от векта, и тоже любил смотреть фильмы ужасов. Если бы не коренастое телосложение и смуглая кожа, Праляк мог бы сойти за родственника Йозефа: у обоих были густые черные волосы, карие глаза и горбинка на носу. Десять лет назад, когда Йозеф был еще новичком, Праляк дал ему немало советов, которые до сих пор помогали Йозефу в работе.

 Марина стояла возле пробковой доски с фотографиями. Заняв единственный свободный стул, который был дня него высоковат, Йозеф глотнул горячий кофе и приготовился слушать. Он сидел косолапо, по привычке сдвинув колени, касаясь пола лишь мысками ботинок. Ливень струился по оконному стеклу, дробно бился об подоконник. Размытые очертания Загреба, слабо подрагивая, прятались за пасмурной пеленой, мокрый бетон сливался с серым полотном туч в единый бесформенный пейзаж. Йозеф слушал Марину, допивая дешевый кофе из автомата.

 Дело не предвещало ничего хорошего. За последние девятнадцать лет без вести пропали семеро юношей - невиты из неблагополучных семей, проститутки, работавшие в Красном квартале. Каждый из них был медиумом, но не получил надлежащего образования, чтобы развить свой дар.

 Поочередно указывая ручкой на фотографии, Марина называла имя пропавшего и дату исчезновения. Праляк переводил внимательный взгляд с одного молодого лица на другое. Броз, сложив руки на груди, хмуро молчал. Йозеф жалел, что не может сейчас закурить. Сходство с пропавшими действовало ему на нервы.

- Короче говоря, на нас скинули висяк, - подытожила Марина.

- И кого нам за это благодарить? - недовольно спросил Броз.

- Какого-то саванта из архива, который перебирал дела о пропавших проститутках и заметил, что некоторые из них были на одно лицо, - сказала Марина. Убрав русые волосы за ухо, она кашлянула в ладонь. На прошлой неделе Марина простыла и до сих пор не выздоровела.

- Все они были невитами, верно? - уточнил Броз.

- Да, как обычно.

 Йозеф пренебрежительно поморщился. Видовая принадлежность жертв его не удивила. Он готов был поспорить, что к исчезновениям причастен какой-нибудь вект.

- И все они имели отношение к взрослой индустрии? - продолжил Броз.

- В той или иной степени. Проститутки, фетиш-модели, порноактеры, - подтвердила Марина.

 “Это точно вект”, - мрачно подумал Йозеф. На картонных стенках стаканчика засыхала пенка.

- С кого начнем? С двух последних, которые пропали одновременно? – спросил Броз. Он всё еще хмурился, но держался теперь деловито.

- Да, это наиболее свежий след, - Марина указала ручкой на две фотографии справа. - Виктор Купина и Матей Пташек проживали и работали вместе. Искали их спустя рукава.

 Йозеф понуро уставился на пару бледных лиц, которые он уже видел несколько лет назад. Купина стоял на фоне ростомера, держа в руках табличку со своим именем, и спокойно, даже самоуверенно смотрел в объектив полицейской камеры. Резкие черты лица придавали Купине драматический вид. Рыжие волосы были темными у корней. За прямоугольными очками в черной оправе поблескивали карие глаза.

 Пташек держался иначе, в его взгляде читалась неловкость. Светлые волосы были пострижены так же, как у Купины, резко выделялись темные корни. Тонкие губы и большие голубые глаза придавали Пташеку невинный вид. Прозрачная белая рубашка и чокер с полумесяцем делали эту невинность порочной. Йозеф крепко сжал стаканчик из-под кофе, нервно закусил губу. Матей Пташек носил такие же очки, как у него.

- Они случайно не родственники? - спросил вдруг Броз. Йозеф удивленно повернул голову.

- Никогда ими не были. Но выглядеть они старались одинаково, - ответила Марина. К удивлению Йозефа, без отвращения. - Они выбрали себе псевдонимы с одной и той же фамилией - Мортен и Юхан Линд.

 Броз ничего не сказал - лишь пренебрежительно хмыкнул. Йозеф промолчал. Было очевидно, что фамилия Линд создавала видимость далеко не супружеского родства.

- Вы упомянули, что они были актерами. Где они снимались? – заговорил наконец Праляк.

- Купина и Пташек снимались для журнала “Сумерки человечества”. Несколько раз их снимал в главных ролях "Потерянный рай". Однажды они вместе играли у Антона Бабича, - без промедления перечислила Марина.

 При упоминании Бабича Броз снисходительно усмехнулся. Йозеф стиснул стаканчик с такой силой, что смятый картон тихо хрустнул - этого, к счастью, никто не заметил. Антон Бабич, он же Серпентус Константин, был печально известным загребским режиссером, который снимал экстремальную порнографию, маскируя её под фильмы ужасов. Когда Йозеф был женат на Николь, та настойчиво склоняла его к совместной связи с Бабичем. Йозеф не поддался. Неприятно этим впечатлившись, Бабич снял три фильма с нетипичными для себя названиями - излишне грубыми, совсем не поэтичными. Теперь, четыре года спустя, Бабич стал фигурантом уголовного дела, к расследованию которого привлекли Йозефа.

- Работаем как обычно. Семья, коллеги начальство, - подвела итог Марина. - Мать Купины проживает в Загребе, мать Пташека - в деревне возле Вуковины.

- Чтобы найти всех их коллег, нужно перерыть архив непристойных материалов, - недовольно сказал Броз. - Сомневаюсь, что режиссеры так легко сообщат нам, кто снимался с этими двумя. Если у них вообще есть какая-то документация.

- Купина и Пташек снимались после легализации. Документация должна быть, - успокоила его Марина. - Но придется потратить время на разговоры.

 Йозеф нерешительно прикусил губу. Посвящать Марину, а уж тем более Броза в свои нетривиальные интересы ему не очень-то хотелось. Но это могло сильно ускорить расследование. К тому же, все пропавшие были невитами и медиумами.

 “Репутация у меня уже испорчена. Хуже не будет”, - рассудил Йозеф и решил рискнуть.

- Если перебрать архив за те годы, когда снимались Купина и Пташек, можно управиться за день, - осторожно произнес Йозеф. Он смотрел на коллег, отслеживая их реакцию.

- Так они тебя туда и пустили, - возразил Броз. - Если они решат что-то скрыть, не поможет даже твоя фамилия.

 Йозеф почувствовал на себе заинтересованный взгляд Марины. Заметив, как изменилось её настроение, Праляк тоже повернулся к Йозефу - вопросительно вскинув брови, но без удивления. Броз отреагировал последним, с недоверием посмотрев на Йозефа из-под очков. Йозеф поежился. Он особенно остро ощутил, что касается пола лишь мысками ботинок.

- Я знаю, где можно снять копии с журналов и кассет, - произнес Йозеф как можно спокойнее. Теперь деваться было некуда.

 Броз смотрел на Йозефа излишне пристально. Праляк хитро улыбался, но ничего не говорил.

- Там есть всё, что нам нужно? - уточнила Марина, цепко блеснув глазами.

- Да. Там есть всё, что нам нужно, - сдержанно ответил Йозеф, надеясь скрыть свою нервозность. Он понемногу начинал жалеть о принятом решении.

- Естественно, там всё есть… - с мрачным торжеством произнес Броз. – Уверен, что там много фильмов категории "экстрем"…

- Отставить балаган, - строго оборвала его Марина.

 Сложив руки на груди, Броз самодовольно улыбнулся и откинулся на спинку стула. Тот жалобно скрипнул. Поправив очки, Броз принял обычный для себя хмурый вид. Праляк нарочито внимательно разглядывал фотографии пропавших. Это лишь усиливало возникшую неловкость.

- Мы с Йозефом поедем в квартиру Лазович, - приказала Марина, окинув коллег взглядом. - Макс, проверь квартиру Бабича. Пусть Праляк поищет следы.

- Слушаюсь, шеф, - без энтузиазма откликнулся Броз.

 Кабинет он покинул, не попрощавшись с Йозефом - иного тот не ожидал, особенно теперь. Праляк удалился с обычной для него вежливостью, которая, кажется, была искренней. Марина подошла к вешалке и надела свой плащ.

- Ты не удивлена? - нерешительно спросил Йозеф. Он сидел на стуле, тесно сдвинув колени, сжимая в руках мятый стаканчик.

- У тебя дома есть отдельная комната, где ты смотришь телевизор, и там стоит шкаф с непрозрачными дверцами. Весь Загреб знает, в какие бары ты ходишь и что ты там ищешь, - сказала Марина из-под шляпы. – К тому же, я бываю у тебя в гостях и однажды заметила за телевизором хлыст для верховой езды. А вот конюшни возле твоего шикарного особняка я что-то не заметила.

- Я не доверяю лошадям, - издал Йозеф неловкий смешок. - Мой кузен в детстве занимался конным спортом и однажды сломал себе руку.

- Еще одно увлечение для богатых. Чего-то такого я и ожидала, - уловила намек Марина и сменила тему. - Чего сидишь? Пошли. Надо разобраться с этим Бабичем. Надеюсь, он не загрязнил квартиру.

 Надев пальто и шляпу, Йозеф последовал за Мариной в коридор.  Он работал под её началом уже десять лет - в качестве полицейского медиума, и за это время они научились понимать друг друга с полуслова. Марина не побоялась взять под крыло кандидата, который отличался от коллег-вектов видовой принадлежностью – в его пользу говорил удвоенный психометрический диапазон. Он позволял Йозефу видеть прошлое любого места на тридцать лет назад, и ради этого Марина была готова закрыть глаза на всё остальное. Впрочем, в полицию Йозеф попал не из-за своего таланта. Мать Йозефа, матриарх графского семейства Ауэрбах, сделала несколько звонков, чтобы пристроить сына-эмансипе в полицию. История Ауэрбахов насчитывала шесть веков, уходя корнями в Эпоху Рассвета. Рене Ауэрбах обладала властью, и ей сложно было отказать.

 Серый “зенит” Марины, дешевое авто итальянского производства, дожидался её на подземной парковке - слегка округлый, с чуть скошенной крышей и выпуклыми фарами. Сев за руль, Марина открыла Йозефу дверь. Тот, стараясь не помять полы пальто, аккуратно сел в кресло пассажира. Под зеркалом заднего вида висело ароматическое саше - прозрачный мешочек с голубыми кристаллами. На приборной панели стояла статуэтка, приносящая удачу – керамический заяц, украшенный цветочной росписью.

 Марина плавно вырулила к выезду, и “зенит” покинул парковку. До сих пор шел дождь, поблескивал мокрый асфальт выездного коридора, бетонный забор с обеих сторон был темным от влаги. В будке КПП шевельнулось синее кепи дежурного, глухие металлические ворота откатились в сторону. Автомобиль выехал на боковую улицу.

 По правой стороне тянулся многоквартирный дом в три этажа, построенный больше века назад - об этом говорили кованые балконы и лепнина в виде плюща. Кое-где под слоем серовато-коричневой краски виднелся белесый от времени бетон. Йозефу нравился стиль Индустриального века, но если бы ему предложили жить в таком доме, он бы отказался. Ему не хотелось каждый день видеть из окна бетонную громаду Главного управления полиции - серую, давящую, разлинованную режущими выступами. Йозеф проживал в Старом Титановаце - районе, который незаметно перетекал в пригород Загреба. Йозефу принадлежал особняк “Красный пион”, окруженный садом, густыми кронами деревьев и высоким забором из темно-серого кирпича.

 Марина свернула на оживленный Президентский проспект. По лобовому стеклу, собирая струящиеся капли, ползали дворники. Тлели красно-зеленым светофоры, текла в обе стороны пестрая река из автомобилей: лакированных и матовых, крупных и юрких, старых и новых. В лужах тротуаров, в стеклянных витринах кафе и магазинов отражались пешеходы, прячущиеся под разноцветьем зонтов. По крыше “зенита” монотонно стучал дождь, вразнобой гудели клаксоны.

 Йозеф знал, что Марина везет его в исторический центр Загреба - Старый город, где пропавший без вести порнорежиссер Серпентус Константин арендовал квартиру для своей любовницы Моник, которая исчезла без следа одновременно с ним. В материалах дела значились их настоящие, не такие эффектные имена - Антон Бабич и Ольга Лазович.

 Такие же звучные псевдонимы были и у пропавших проституток из нового дела, над которым Йозеф теперь должен был работать вместе с Брозом. Виктор Купина и Матей Пташек поначалу были известны клиентам как Тео и Кай. Начав сниматься в порнографии, они взяли себе новые псевдонимы - Мортен Линд и Юхан Линд. Йозеф отчетливо помнил, что видел Купину и Пташека в каких-то фильмах и фотосессиях – запомнились они ему из-за одинаковых стрижек, схожей одежды и инцестуозного подтекста. Фильм Бабича, где снимались Купина и Пташек, Йозеф вспомнил наиболее подробно, но его это не радовало.  

Йозеф нахмурился. Ему не хотелось думать об этом деле больше необходимого. Вынув из кармана портсигар и зажигалку - серебряные, с бензиновым отливом, Йозеф сжал зубами сигарету и надавил на кнопку зажигалки. Спираль налилась красным, к потолку пополз сизый дым. Марина приоткрыла окна, пахнуло влажным асфальтом. Йозеф глубоко затянулся.

- Может, это было парное самоубийство? - с надеждой спросил он.

- Ты про Бабича и его актрису?

- Нет. Про Купину и Пташека.

- Если бы… Судя по отчету из старого дела, у них в холодильнике стояла трехлитровая кастрюля с гуляшом.

 Йозеф мрачно вздохнул. Он вновь затянулся и выпустил дым в окно, за которым просыпался административный квартал. В лужах подрагивали яркие кляксы неоновых вывесок, зеленые кресты аптек, алые сигилы эзотерических лавок. Тянулись к небу жилые комплексы из гладкого бетона, скручивались тонкими кольцами спирали наземных парковок. На общих балконах мокли под дождем густые заросли вьющихся растений.

 “Зенит” остановился, пропуская пешеходов. Йозеф задумчиво уставился в окно. На фоне сырого бетона и красного всполоха светофора слабо виднелось призрачное пятно: моложавое лицо в очках, янтарный огонек сигареты и черные волосы - чуть прикрывающие правое ухо, лежащие слева длинными волнами. День начался совсем недавно, но Йозеф успел увидеть похожую стрижку уже семь раз - на фотографиях пропавших медиумов. Все они, хоть и вынужденно, вели распутный образ жизни. Закусив губу, Йозеф отвернулся от окна и уставился перед собой. Светофор вспыхнул зеленым, “зенит” мягко тронулся с места.

- Бабич действительно снимал про тебя фильмы? – спросила Марина. В её голосе слышалось неприкрытое любопытство.

- Сложно сказать, - вымученно улыбнулся Йозеф. - Он всего лишь одевал актеров в черные костюмы и надевал на них очки, так что нельзя утверждать, что они играли именно меня.

- Но ты считаешь иначе, верно?

- Я развелся с Николь из-за того, что она пыталась склонить меня к тройничку с Бабичем, - помрачнел Йозеф. - Я, естественно, отказался. Сказал, что не желаю иметь ничего общего с этим человеком. А Николь настаивала, что третьим должен был быть именно Бабич.

- И эти фильмы вышли после вашего развода, не так ли? – проницательно спросила Марина.

- Ага. В одном из них персонаж, очень похожий на меня, становится наркоманом и совершает суицид. В другом фильме похожего персонажа похищает маньяк, который ампутирует ему конечности. В третьем фильме ему тоже что-то ампутируют, но уже в госпитале.

- Ты же знаешь, что в фильме про маньяка жертв играли Купина и Пташек?

- Да. Именно об этом я сегодня и вспомнил, - бесстрастно произнес Йозеф. – Купина, судя по всему, играл меня. А Пташек просто шел с ним в комплекте.

 Пару лет назад Йозефу пришлось посмотреть фильм под названием "Просроченное мясо", чтобы понять, подавать ли на Бабича в суд. Сюжет был простейший - серийный убийца в маске арлекина похитил двух юношей, чтобы пытать их в подвале. Актеру, похожему на Йозефа, досталось больше всего: маньяк придушивал его самодельной гарротой из провода и молотка, насиловал до рвоты и в итоге подверг ампутации конечностей. Серпентус Константин был одержим ампутацией. Йозеф полагал, что кто-то из его старших родственников стал калекой во время войны с Сербией.

 Содержание фильма заставило Йозефа занервничать. Название скорее оскорбило, чем напугало. Но было ясно: доказать, что один из главных героев - это Йозеф-Натаниэль Ауэрбах-Сапольски, не удастся. Йозеф решил ничего не делать - мало ли в Хорватии брюнетов с плохим зрением. К тому же, ему не хотелось радовать Бабича какой-либо реакцией. Ткнув окурком в пепельницу, Йозеф усмехнулся. Теперь, спустя два года, это решение неожиданно сыграло в его пользу: если бы он тогда подал на Бабича в суд, его бы сейчас не подпустили к раследованию.

- Если ты сфальсифицируешь результаты осмотра, я лично запру тебя в камере, - пошутила Марина.

- Да ладно тебе. Это же Бабич. Мне не придется ничего фальсифицировать.

 Серый “зенит” пересек улицу Никшича, тянущуюся через Загреб вдоль берега Савы, и заехал на мост. Далеко внизу, за толстыми тросами мелькнул багровый гранит набережной. Капли били по речной глади, на свинцовых волнах дрожала мелкая рябь. В воздухе пахло мокрым бетоном.

 Йозеф посмотрел перед собой. Правый берег Савы пестрел голубыми, мятно-зелеными и бледно-красными фасадами трехэтажных домов с черепичными крышами - особняками эпохи Реставрации, ныне поделенными на отдельные квартиры. Когда “зенит” пересек мост и поехал прямо по проспекту Костелац, Йозеф собрался с мыслями, настраиваясь на рабочий лад. Где-то тут, среди помпезных домов с колоннами, кованых уличных фонарей и голых деревьев совсем недавно проживала Ольга Лазович. Где она находилась сейчас - было неизвестно. Йозефу нужно было выяснить, куда пропала Лазович. Или хотя бы как она пропала.

 Пока “зенит” петлял по узким улицам Старого города, Йозеф успел выкурить еще одну сигарету. Наконец Марина припарковалась возле тротуара, перед бледно-сиреневым особняком в три этажа. Крыльцо с сероватой лепниной опиралось на пару витых колонн, по обе стороны от него стояли пестрые скульптуры в допожарном стиле - стальные павлины, покрытые зеркальной краской. Двустворчатая деревянная дверь с цветочной резьбой была высокой даже по меркам вектов. Йозефу стало не по себе. Особняк, где снимала квартиру пропавшая Ольга Лазович, напоминал уменьшенную, ветшающую версию поместья Липовац, где благополучно проживали родители Йозефа и его старшая сестра, соблюдающая целибат.

 Марина вышла из машины, Йозеф последовал за ней. Поднявшись по гранитным ступеням крыльца, Марина потянула на себя тяжелую створку двери. Йозеф юркнул следом и оказался в вестибюле. Мраморный пол в бело-зеленую клетку, пыльно-сиреневые стены с бронзовыми бутонами фонарей, широкая лестница с коваными перилами, уходящая вверх квадратной спиралью - двести лет назад это было роскошью. Теперь же подобные интерьеры ветшали и считались излишеством, однако в цене почему-то не падали. Йозеф скривился.

- Что с лицом, домнул граф? – усмехнулась Марина. - Не привыкли бывать в бедных домах?

- Если бы я был скандальным порнографом, то снял бы для своей любовницы нормальную квартиру в Бетонаре, - буркнул Йозеф. - Этот особняк скоро развалится.

- Да ладно тебе, - осадила его Марина, поднимаясь по лестнице. - Лазович выросла на ферме в глуши, для неё этот дом – воплощение богатства.

- Правда? – кратко спросил Йозеф. Он немного запыхался, но пытался это скрыть.

- Отец выгнал её из дома, когда ей исполнилось шестнадцать. Жила в дешевых мотелях, подсела на наркотики, начала работать в Красном квартале, - объяснила Марина. – Бабич познакомился с ней на вечеринке, они начали сожительствовать. Потом он стал снимать её в своих фильмах. 

 Йозеф промолчал. Биография Лазович была для Красного квартала обыденной: неблагополучная семья, наркозависимость, проституция. В том, что Лазович стала порноактрисой и попала в студию “Макабр”, не было ничего удивительного.

 Наконец Марина остановилась на третьем этаже. Тяжелая дубовая дверь, ведущая в квартиру Лазович, была перечеркнута черно-желтой полицейской лентой. На лестничной площадке пахло табаком и сыростью. С облегчением переводя дух, Йозеф наблюдал за тем, как Марина срывает с двери полосатую ленту и проворачивает в замке ключ. Металл замка блестел новизной, он был чуждым этому месту.

 Марина исчезла в полумраке квартиры. Йозеф проскользнул внутрь и притворил за собой дверь. Щелкнул выключатель, под высоким потолком загорелся цветок люстры, осветив прихожую: темно-синие стены, коричневый паркет, кованая вешалка для одежды. Над полкой для обуви висело большое зеркало в бронзовой раме.

 Марина прислонилась к двери ванной, сложив руки на груди. По темному дереву за её спиной вился цветочный узор.

- Ты знаешь, что делать, - сказала Марина.

 Йозеф прошел вглубь прихожей и встал так, чтобы видеть входную дверь. Это было единственное место, через которое Лазович могла покинуть квартиру – добровольно или по принуждению. Йозеф сосредоточенно нахмурился. Его взгляд остекленел и затуманился, зрачки расширились. Поверх прихожей наслаивались друг на друга полупрозрачные моменты прошлого: Лазович укладывала перед зеркалом фиолетовые волосы с челкой, бегло осматривала квитанцию за электричество, запихивала в полку для обуви туфли на массивном каблуке. Выглядела Лазович жертвенно - щуплое туловище с небольшой грудью, аккуратный нос, большие серые глаза. В том, что Бабич выбрал именно её, не было ничего удивительного.

 Жила Лазович на удивление одиноко. Она подкрашивала темно-красные губы, выносила на лестничную клетку блюдце с молоком, впускала в квартиру водопроводчика. Бабич на пороге пока что не появился.

 Впрочем, не только это тревожило Йозефа. Видения были отчетливыми. Человеческие силуэты не подергивались, голоса не сливались в неразборчивую стену шума, перед глазами не стоял серый зернистый туман. Начинающий медиум счел бы это хорошим знаком. Опытный медиум знал, что чистый эфир нередко сопровождает спонтанные, наиболее грязные убийства.

- Видения чистые, - сообщил Йозеф, глядя перед собой неживым взглядом.

 Марина хмыкнула. Йозеф не сомневался, что она подозревает Бабича – невиты часто становились жертвами любовников-вектов.

- Ты уверен? Никакой пыльцы?

- В прихожей её точно нет.

 Если бы Бабич планировал похитить или убить Лазович, он бы обработал квартиру кварцевым порошком, который можно было купить либо у частного лица, либо на черном рынке в Лике - это был единственный способ загрязнить видения медиумов, которые будут осматривать место преступления.

- Найди момент, когда Бабич посещал квартиру в последний раз, - приказала Марина.

 Йозеф послушно сконцентрировался. Таких моментов оказалось меньше, чем ожидалось. Йозеф принялся перебирать все фрагменты прошлого, где хотя бы раз мелькал Бабич: полноватый, с жидкими темными волосами, в дорогих костюмах с ярким галстуком. Четыре года назад, когда Йозеф встретил Бабича на вечеринке в особняке "Содом", тот выглядел лучше - на свои сорок лет. Теперь же у него были мешки под глазами и землистое лицо, будто он долго болел. Йозеф безжизненно смотрел на входную дверь. Бабич провожал пьяную Лазович до порога, приезжал к ней с бутылкой шампанского, накидывал ей на плечи черную шубу. Так было до понедельника.

- Нашел, - сухо сообщил Йозеф. Марина заинтересованно склонила голову набок.

 Глаза Йозефа почернели от разбухших зрачков. Призрачные силуэты налились цветом, их сложно было отличить от живых людей – словно они находились здесь, не замечая посторонних. В прихожей вполсилы горела люстра, из зала доносились звуки телевизора – показывали вечерние новости. Лазович, одетая в длинный шелковый халат с журавлями, торопилась к двери, цокая домашними туфлями по паркету. Её глаза были густо подведены черным. Йозеф прислушивался к каждому звуку. Лазович встала на цыпочки и посмотрела в глазок. Поежившись, она открыла дверь. В прихожую вошел Антон Бабич – в расстегнутом плаще, с надвинутой на глаза шляпой, с кожаным портфелем в руке.

- Ты почему не открываешь? – нервно спросил Бабич.

- Извините. Я задремала, - тихо ответила Лазович.

 Бабич поиграл желваками, уставившись перед собой. У него подрагивали пальцы, нездорово блестели впалые глаза. Судорожно вздохнув, Бабич закрыл за собой дверь и серьезным тоном произнес:
- Собирай вещи. Только самое нужное. У тебя пять минут.

- В чем дело, домнул? Что-то случилось?

- Пока еще нет. Но мы должны уехать. Если я уеду один, они доберутся до тебя. Я не могу этого допустить.

- О ком вы говорите, домнул? – с опаской спросила Лазович.

- О людях из правительства, - нахмурился Бабич. - Давай, собирайся уже. Я потом всё объясню. Не хочу, чтобы нас подслушала какая-нибудь псина.

 “Если бы ты знал, какая именно псина будет тебя подслушивать, ты бы так не выражался”, - не без злорадства подумал Йозеф.

 В спальне хлопали дверцы шкафов, цокали туфли Лазович. Бабич ждал, нервно переступая с ноги на ногу. Глаза бегали по сторонам, мелко дергалась челюсть. Бабич крепко сжимал ручку портфеля, будто там лежало что-то важное.

- Что там? - спросила Марина.

- В понедельник вечером сюда пришел Бабич. Он приказал Лазович собирать вещи, - кратко изложил Йозеф. - Сказал, что они должны уехать. Упомянул, что его ищут люди из правительства. Лазович пошла в спальню за вещами.

- Бабич упомянул, куда они собираются?

- Пока нет, - ответил Йозеф. В спальне призрачно шумела Лазович, Бабич стоял в прихожей и озирался по сторонам.

- Я готова, домнул, - торопливо выбежала к нему Лазович.

У неё на плече висела пухлая кожаная сумка - недостаточно большая, чтобы привлечь внимание, но весьма вместительная. Оделась Лазович так, чтобы не выделяться из толпы: белая блузка, серая юбка ниже колен, черные сапоги. Фиолетовые волосы она спрятала под капюшоном черного пальто.

- Пошли. У нас мало времени, - приказал Бабич.

 Придержав дверь, он выпустил Лазович на лестничную клетку и вдруг обернулся. Йозеф непроизвольно задержал дыхание. Ему казалось, будто Бабич смотрит прямо на него – сосредоточенным, тяжелым взглядом. Бабич странно дернул сжатыми губами, вышел из квартиры и закрыл за собой дверь. Щелкнул замок. Торопливый стук шагов раздавался еще несколько секунд, но быстро растворился в тишине.

- Лазович вышла из спальни с сумкой среднего размера. Она оделась, как офисный клерк, - доложил Йозеф.

- Значит, Бабич предполагал, что у него могут начаться неприятности. И заранее предупредил Лазович, чтобы та была готова… - сделала вывод Марина. - Ты заметил какие-нибудь странности?

- Она называла его “домнул”, - ответил Йозеф. Он понимал, что это может значить.

- Неудивительно. У них были отношения раба и господина.  

- Если бы мне приказали поехать неизвестно куда, я бы убежал в ближайший магазин и вызвал полицию. Несмотря на всё, что было раньше, - буркнул Йозеф. - Он просто навешал ей лапшу на уши, вот и всё.

- Навешал, конечно, - согласилась Марина. - У него все любовницы не старше двадцати. Он специально выбирает тех, кого легче обмануть.

- Мне осмотреть другие комнаты?

- Зал и спальню. Остальные пока не трогай, мы сюда еще вернемся.

 Расстегнув пальто, чтобы было не так душно, Йозеф прошел в зал. Ничего полезного он там не обнаружил. Лазович поливала высокие растения в горшках, расставленные вдоль темно-синих стен, смахивала пыль с хрустальной люстры, дремала на диване под приглушенное бормотание телевизора на ножках. Но всё это осталось в прошлом. Растения повесили кожистые листья, выключенный телевизор молчал, а Лазович была неизвестно где. Возможно, её на данный момент больше не было вообще.

 Окинув сочувственным взглядом чахнущие монстеры и фикусы, Йозеф направился в спальню. В окружении таких же темно-синих стен, под высоким потолком с цветочной лепниной, занимала большую часть комнаты широкая кровать. Лазович меняла грязные простыни, покорно отдавалась Бабичу, спала, размазывая макияж по зеленым атласным подушкам. Справа теснился в углу стеллаж с виниловыми пластинками. Лазович сидела в мягком кресле, подогнув под себя ноги, и с закрытыми глазами слушала музыку.

 У Йозефа защемило в груди. Он тоже любил слушать пластинки, он тоже делал это, сидя в кресле, понемногу сползая в дрему. Сморгнув подступающую тоску, Йозеф осмотрел другую часть спальни. На туалетном столике тускло мерцали флаконы духов, пара черных виниловых перчаток, тяжелый гранатовый браслет… Окно наполовину скрывалось за зелеными шторами.

 Слева от окна стоял громоздкий шкаф с зеркальными дверцами. Все они были распахнуты. В беспорядке валялись платья, юбки, туфли…. Взгляд Йозефа остекленел. Лазович, одетая в черное пальто, выгребала из сейфа деньги, документы и драгоценности.

- Нашел что-нибудь? - донесся из зала голос Марины.

- Лазович забрала из сейфа все драгоценности и деньги, - сообщил Йозеф.

- Это хорошо. Если что, проверим ломбарды, - возникла Марина в дверном проеме. - Пошли вниз. Надо посмотреть, на чем они уехали и куда.

 Покинув квартиру Лазович, Йозеф облегченно вздохнул. Марина заперла дверь на ключ, вновь наклеила полосатый крест полицейской ленты и направилась вниз. Йозеф последовал за ней, застегивая на ходу пальто. Эхо их шагов отражалось от выцветших стен цвета сирени. Йозеф видел, как торопливо спускаются по лестнице Бабич и Лазович. Бабич напряженно молчал, Лазович не задавала вопросов. Йозеф проводил взглядом их призрачные фигуры, скрывшиеся за тяжелыми двустворчатыми дверьми.

- Как думаешь, он действительно поклоняется змеям или это просто игра на публику? - спросила Марина, спускаясь по лестнице.

- Если бы он поклонялся змеям, то хранил бы это в тайне, - недовольно сказал Йозеф. - Бабич строит из себя серпента лишь для того, чтобы продавать свои посредственные фильмы за бешеные деньги.

- И у тебя эти фильмы, как я понимаю, есть.

- Мне нужно было их посмотреть, - буркнул Йозеф, не вдаваясь в детали. Он не хотел, чтобы его подслушал какой-нибудь медиум.

- А фильмы “Потерянного рая” ты коллекционируешь из любви к маргинальному искусству, - усмехнулась Марина. - Впрочем, хорошо, что они у тебя есть. Не люблю допрашивать порнографов. Даже если у них всё легально, они постоянно что-то недоговаривают.

 Йозеф решил не продолжать диалог - ситуация и без того была неловкой.

 Тяжело скрипнув дверью, Марина вышла на крыльцо и остановилась. Глухо шуршал дождь, мертвенно блестел мокрый асфальт, серый "зенит" размытыми кляксами отражался в лужах на тротуаре. Йозеф остановился сбоку от Марины. Марина осматривалась. Йозеф молчал, пряча озябшие руки с перстнями в карманах пальто. Он надеялся, что ему не придется ходить вокруг особняка, пачкая грязью ботинки.

- Посмотри, куда они пошли. Или поехали, - приказала Марина.

 Йозеф всмотрелся туманным взглядом туда, где сейчас был припаркован “зенит”. Чуть поодаль стоял полупрозрачный “орион” – дорогой венгерский автомобиль: лаково-черный, излишне длинный, с хромовыми колпаками. Бабич, не говоря ни слова, занял место водителя. Лазович села справа от него и поставила сумку себе на колени. "Орион" черной каплей свернул на соседнюю полосу и поехал на юг - в сторону благополучных спальных районов.

- Они сели в черный “орион” и поехали в сторону Грижичей. Бабич был за рулем, - доложил Йозеф.

- Номер из трех восьмерок?

 Йозеф кивнул.

- Это его машина, - подтвердила Марина и нахмурилась. – Грижичи… Не нравится мне это.

 Продолжать мысль Марина не стала, направившись вместо этого к “зениту”. Йозеф шел за ней, его ботинки хлюпали по лужам на подъездной дорожке. Забившись в пассажирское кресло, Йозеф поправил влажную шляпу и закурил.

- Сейчас поедем за ними, - сказала Марина, трогаясь с места. – Смотри внимательно.

- Надеюсь, они уехали недалеко, - устало произнес Йозеф.

- Очень в этом сомневаюсь.

 Дождь шуршал по крыше автомобиля, дворники лениво ползали из стороны в сторону, смазывая капли. Йозеф напряг внутреннее зрение. Его взгляд вновь остекленел, зрачки расширились. Призрачный "орион" доехал до перекрестка, обрамленного голубыми и зелеными особняками, немного постоял на светофоре и свернул налево, не доезжая до бронзового памятника варлорду Гаврану – тот возвышался на узорчатом постаменте, держа в руках штандарт с семейным гербом.

- Перед памятником налево, - указал Йозеф. - Может, мне осмотреть места, где они останавливались?

 Скоростные автомобили, вошедшие в обиход восемьдесят лет назад, усложнили полицейским медиумам работу. Если преступники хотели обсудить что-то скрытно, то делали это, пока один из них был за рулем. Даже если бы медиум прошел по их маршруту и осмотрел каждый метр пути, то уловил бы лишь отдельные слова, из которых нельзя было собрать связный диалог. Йозеф был убежден, что Бабич и Лазович придерживались той же тактики. Впрочем, оставался шанс, что они могли случайно что-то упомянуть, пока пропускали пешеходов.

- Не сейчас. Сначала посмотрим, куда они уехали.

- Возле храма направо, - произнес Йозеф, провожая "орион" пустым взглядом.

 Марина свернула на улицу Фенек. Кованая ограда храма сверкнула позолотой, на храмовом холме вспыхнула желтая россыпь хризантем. В угловатом бетонном портале блеснули на стальных дверях сигилы солнца. Такие же сигилы, - жирная точка и три пучка лучей, замкнутые в круг, - золотились на толстых шестах по обе стороны портала. Под дождем мокли на шестах желтые ленты, тускло мерцали золотистые колокольчики и прозрачные бусы. Йозеф нахмурился. Он редко посещал храмы. Частично из-за того, что ему не нравился йодистый привкус молока, которое нужно было пить перед медитацией. В основном, из-за своего атеизма. Единственным исключением была лишь годовщина смерти Виты Сапольски - тети, которая воспитывала Йозефа и поощряла его необычные устремления.

- Мимо кинотеатра, прямо, - сосредоточенно произнес Йозеф. В его руке дымилась сигарета.

 На этом перекрестке Бабич решил не сворачивать. Проехав мимо кинотеатра с угловатым бетонным фасадом, "орион" направился туда, где начинались Грижичи – район для среднего класса, возведенный полвека назад. Кубические шестиэтажки отличались друг от друга лишь оттенком коричневых кирпичей, зато жизнь здесь была безопасной.

- Мне вчера показали один из фильмов, где снималась Лазович, - заговорила Марина, поворачивая руль. - Сначала её заставили целоваться с какой-то женщиной, а потом изрезали бедра и изнасиловали в душевой.

 Йозеф хмыкнул. В “Просроченном мясе” была похожая сцена: Виктор Купина, играющий Йозефа, испуганно целовался с другим пленником маньяка, более юным и симпатичным, которого играл Матей Пташек. Видимо, это был один из любимых сюжетов Бабича – после, естественно, ампутации конечностей.

- В финале ей отрезали ноги. Если бы Броз это посмотрел, его бы инфаркт хватил, - подытожила Марина.

- А он что, еще не смотрел? – удивился Йозеф.

- Нет. Сказал, что был занят. Они всё еще едут прямо?

- Ага.

- Хреново… - нахмурилась Марина.

 Йозеф не упускал "орион" из виду. Тот скользил по узкой улице, окаймленной аккуратными частными домами из кирпича: серыми, коричневыми, зелеными - с высокими коваными заборами, голыми палисадниками и черепичными крышами. Железные завитки тускло мерцали под дождем, в палисадниках пузырились лужи. Это был Зеленый Гай - продолжение Грижичей. Здесь тоже было безопасно, но Йозеф, как и многие сотрудники полиции, этот район недолюбливал.

 Единственная дорога, ведущая из Зеленого Гая за пределы Загреба, пролегала через Брезовицу – пригород, расположенный в зоне естественного загрязнения. В почве Брезовицы было настолько много остаточного кварца, что медиумы здесь становились бесполезными, и местной полиции приходилось работать по старинке, полагаясь на патрули и показания свидетелей. Все преступники, покидающие Загреб, проезжали через Брезовицу. Если Бабич поступил также, он наверняка сменил транспорт.

- Я могу осмотреть выезд из Брезовицы, - с надеждой взглянул на Марину Йозеф. - Может, они решили не бросать машину.

- Очень в этом сомневаюсь. Придется теперь из-за этой гниды тратить время… - раздраженно произнесла Марина. - Впрочем, попытка не пытка. Посмотришь, что там.

- Может, нам выделят еще одного сотрудника?

- Для дела о пропавших шлюхах? Да ни за что.

 Йозеф промолчал. Капитан Вукша, - высокий, полноватый и временами вспыльчивый вект, возглавляющий Отдел особых расследований, - не скупился на ресурсы лишь в том случае, если преступление совершалось против приличных жителей Загреба. Когда речь шла о маргиналах, выбить из Вукши дополнительную помощь становилось тяжелой задачей.

- Я спросила, стоит ли поручить допросы и аресты тебе. Он пришел в ужас. Наверное, представил, как твоя мать разрушает его карьеру, - усмехнулась Марина, но вновь помрачнела. – Впрочем, помощь он так и не выделил. Сказал, что Броза будет достаточно.

- Если бы мама знала, что ты пользуешься её репутацией, чтобы запугивать начальство, ей бы это не понравилось, - смущенно пробормотал Йозеф.

 Его мать, Рене Ауэрбах, действительно могла разрушить чью-то карьеру. Но ей не было дела до капитана Вукши. Пристроив сына-эмансипе в полицию, Рене отстранилась от ситуации. У неё были другие заботы: управление семейным бизнесом, обучение трех старших детей-вектов, которые должны были его унаследовать, благотворительные вечера. Йозеф же делал лишь то, что умел делать. Осматривал места преступлений, заглядывал в прошлое, писал отчеты… Последнее он находил наиболее утомительным.

- Бабич до сих пор едет прямо, - невеселым тоном произнес Йозеф.

 Призрачный силуэт “ориона” ускользал далеко вперед по узкой дороге, окаймленной безлюдными полями пригорода, где тянулись в пасмурное небо белоснежные ветряки. Неряшливыми лоскутами зеленела трава, в темной земле, мокнущей под дождем, тускло блестели лужи. Кое-где вдоль дороги цвел кизил, усыпанный желтой мишурой соцветий. Вдалеке, на туманном горизонте виднелись черные очертания голого леса. Йозефу стало тоскливо. Ему не нравилась середина весны.

 Уже через пять минут "зенит" въехал в Брезовицу. Ничто здесь не намекало на криминальную активность - местная полиция регулярно патрулировала улицы. Почти все дома были четырехэтажными, построенными из бетона, но городские власти покрасили их в пастельные цвета: нежно-розовый, бледно-голубой, светло-зеленый… У продуктовых магазинов с яркими вывесками цвели кизиловые деревья, в голых клумбах стояли невысокие гипсовые скульптуры - косули, аисты и ягнята.

 Городская площадь Брезовицы, которую Йозеф видел уже не раз, до сих пор производила на него гнетущее впечатление – особенно в дождь. Бетонный козырек ратуши наваливался на колонны крыльца, здание суда щетинилось острыми вертикальными ребрами. Монолитный блок управления полиции опоясывали длинные ленты окон, перед ним понуро висел на флагштоке флаг Хорватии – насквозь промокший, отяжелевший от влаги. В центре площади сгрудились гладкие чаши отключенного фонтана.

 Марина направила "зенит" к Управлению полиции, которое располагалось справа от ратуши. Мимо фонтана шел одинокий прохожий под черным зонтом, в лужах подрагивали отражения туч и бетонных углов. Припарковавшись перед управлением, Марина вышла из машины и торопливо зашагала к крыльцу. Йозеф последовал за ней – на широкие бетонные ступени, к тяжелым стеклянным дверям, в вестибюль с высокими потолками и серой плиткой. Шум дождя за его спиной стих, сменившись гулкой тишиной.

 Марина подошла к стойке дежурного, тот сонно посмотрел на неё сквозь толстое стекло. Йозеф стоял чуть поодаль, чтобы не подслушивать. Когда Марина, поговорив с дежурным, направилась к лифту, – глава управления был на месте, - Йозеф пошел туда, где обычно пережидал такие встречи. В дальнем углу вестибюля стоял кофейный автомат, по бокам от него тянулись вдоль стен металлические скамьи. Заняв прохладное сиденье, Йозеф вынул из внутреннего кармана пальто небольшую книгу в мягкой обложке, открыл её на странице с загнутым уголком и продолжил чтение.

Это был роман “В пшеничных полях”, автор которого ребенком пережил Мировую войну, захлестнувшую Европу семьдесят лет назад. Книга притворялась военной драмой, но являлась, по сути, эксплуатационным романом. Главный герой книги, молодой невит по имени Матиаш, скитался по деревням и лесам оккупированной Польши и попадал из одной беды в другую. Скрываясь от моравских солдат, он жил в сарае у крестьянина-векта, который пользовался телом Матиаша и давал ему в обмен на это жидкую похлебку. Когда Матиаш оказывался в руках голодных крестьян, которые по какой-то причине его недолюбливали, его подвергали издевательствам: пытались утопить в выгребной яме, закапывали в землю, оставив снаружи только голову, принуждали к соитию с местной сумасшедшей. В середине книги Матиаш совершил свое первое убийство – столкнул насильника-векта в подвал с крысами. Йозеф сомневался, что детство автора прошло именно так, но было ясно, что война его психику все-таки повредила.

Матиаш сидел на телеге со связанными руками, мрачные крестьяне везли его в моравскую комендатуру. Краем глаза Йозеф заметил, как Марина выходит из лифта, отодвигая решетчатую створку. Спрятав книгу, Йозеф встал и пошел ей навстречу.

- Сказали, чтобы я позвонила завтра, - лаконично объяснила Марина.

- То есть, они готовы сотрудничать?

- Еще бы. Бабича никто не любит, кроме его любовниц. Даже его брат.

 С Шандором Бабичем, старшим братом Антона Бабича, Йозеф был шапочно знаком. Если Бабич-младший снимал экстремальную порнографию, то Бабич-старший устраивал фетиш-вечеринки для обеспеченных жителей Загреба - в одном из загородных особняков эпохи Реставрации, который теперь все знали как особняк "Содом". Не каждый мог туда попасть, но Йозефу это далось без труда.

 В ранней молодости, еще до женитьбы, Йозеф нередко посещал "Содом", чтобы выловить в толпе векта или векту. Если свидание проходило удачно, Йозеф договаривался о встречах по выходным, не требуя взамен никаких обязательств. Женившись на Николь, с которой он именно там и познакомился, Йозеф осел дома. Подав через год на развод, Йозеф вернулся к прежней жизни, но теперь одноразовых связей было гораздо больше.

- Шандор Бабич в городе? - спросил Йозеф, следуя за Мариной на крыльцо. Резко пахнуло влажным воздухом.

- Да. С ним поговорит Броз.  

 Дождь теперь всего лишь моросил. Йозефу, который должен был провести ближайший час на выезде из Брезовицы, это было только на руку. Пока Марина сидела на вросшем в землю бетонном цилиндре и ела донер, Йозеф стоял на обочине и затуманенным взглядом смотрел на участок дороги, где заканчивалось влияние остаточного кварца. Шляпа и пальто Йозефа пропитывались влагой. Машин было немного - как в настоящем, так и в прошлом. Изредка проезжали междугородние автобусы, но разглядеть пассажиров было невозможно. Черный “орион” Бабича так и не появился. Пока Марина везла Йозефа обратно в Загреб, ему удалось немного отдохнуть, но когда “зенит” пересек черту города, Марина стала останавливаться перед каждым пешеходным переходом, где Бабич и Лазович дожидались зеленого сигнала. Впрочем, к досаде Йозефа, во время этих остановок они ничего не обсуждали. Бабич и Лазович сделали всё, чтобы усложнить полиции работу.

 Проверив все спорные места, Марина наконец вернула Йозефа в Управление полиции Загреба и отправилась к капитану Вукше. Оставшись в кабинете один, Йозеф тяжело вздохнул и потер пальцами гудящие виски. Его ожидали вишнево-красная пишущая машинка, кружка с чаем и стул, который был ему не по росту - как и все стулья в государственных учреждениях, где раньше работали только векты.

 Дождь до сих пор моросил. За окном темнели от влаги массивные здания из серого бетона. Пальцы Йозефа с громким стуком прыгали по клавишам, черные ногти мелькали на красном фоне, поблескивали серебром перстни с минералами. Иногда Йозеф прерывался, чтобы сделать глоток остывшего чая или выкурить сигарету. В грязной стеклянной пепельнице скрючились три окурка.

 Описав наконец все свои видения, не принесшие особой пользы, Йозеф откинулся на спинке стула. Держа в правой руке дымящуюся сигарету, он пробежал глазами пять страниц отчета. Потом сделал это снова - он не мог допустить, чтобы в текст прокрались неточности. Коллеги-векты посчитали бы это признаком его профессиональной несостоятельности.

- Где Вранич? - раздался вдруг строгий голос Броза.

 Йозеф вздрогнул. Дверь кабинета была приоткрыта, в щели виднелось сухощавое лицо Броза над синим лацканом пиджака.

- Должна быть у Вукши, - ответил Йозеф и, помедлив, сухо добавил. - Вы могли бы и постучаться, домнул.

- Тебе нужно быть осторожнее. Сюда мог зайти кто угодно, - колко посмотрел на него Броз.

 Йозеф промолчал. Броз вошел в кабинет и занял свободный стул перед столом Марины - обычно там сидели посетители. Йозеф отложил отчет и затянулся, скрывая раздражение. Иногда ему казалось, что Броз намеренно действует ему на нервы, не выходя при этом за рамки профессиональной этики.

- Вы хотите дождаться Вранич, домнул? - с неохотой уточнил Йозеф.

- Не обращайся ко мне так больше никогда, - поморщился Броз. - Я был сегодня утром в кабинете и теперь, к сожалению, знаю, какие фильмы тебе нравятся.

- Я просто стараюсь быть вежливым, - равнодушно повел плечами Йозеф.

 Ответа не последовало. Йозеф ткнул окурком в грязное дно пепельницы, скрепил листы отчета скрепкой и положил их на край стола. Броз мрачно смотрел перед собой.

- Всё в порядке? – решился спросить Йозеф.

- Знаешь, что этот урод хранил у себя дома? – глухо заговорил Броз. – Кассеты с домашним видео.

- И что там? – похолодел Йозеф. Медленно накатывало дурное предчувствие.

- Младшая сестра Бабича. Она делает вид, будто топится в ванной, - ответил Броз, дернув уголком рта. – На новых кассетах - Лазович. Она делает то же самое.

- У Бабича есть младшая сестра?

- Была. Психически нездоровая младшая сестра. Шестнадцать лет назад она покончила с собой. Утопившись в ванной.

 Йозеф ощутил, как подкатывает к горлу дурнота. В биографии Бабича тюремных сроков не было.

- И почему же его не посадили? – напряженно спросил Йозеф.

- Бабич сказал полиции, что считал всё шуткой и не ожидал, что Анна Бабич действительно покончит с собой, - криво улыбнулся Броз. – А теперь он использует кадры со своей покойной сестрой в своих гнусных фильмах.

 Не зная что делать, Йозеф поправил очки. Он вспомнил, как Николь пыталась познакомить его с Бабичем, чтобы втянуть в интимную связь, и ему стало мерзко, будто по руке пробежал паук. Впрочем, Йозефа не удивило, что лучшим другом Николь в свое время стал именно Бабич. К сожалению, Йозеф знал, что от неё следовало ожидать чего-то подобного.

- Вы считаете, что Лазович мертва? – тихо спросил Йозеф.

- Ты чертовски прав, Ауэрбах, - Броз наконец посмотрел на него. – И еще я уверен, что её утопили.

 Йозеф тяжело вздохнул. Пока он несколько часов осматривал похожие друг на друга дороги, Броз и Праляк нашли нечто действительно важное. Йозеф же мог лишь сообщить, что след Бабича и Лазович пропал в Брезовице.

 Остаток дня прошел тоскливо. К двум часам Йозефу пришлось отлучиться в городской суд, чтобы свидетельствовать по одному из прежних дел: студентка-невит пригласила мужчину-векта в эльске, - почасовой отель, - и обезглавила его в ванной комнате. Голову студентка забрала с собой, и та две недели лежала у неё дома. Вернувшись в управление, Йозеф ответил на вопросы штатного художника, чтобы тот набросал портрет культиста, который похитил труп из городского морга. Закончился рабочий день посещением патологоанатома - Йозеф должен был опознать бандита, который мог бы многое рассказать о торговле людьми, но был, к сожалению, расстрелян членами другой банды. В Загребе хватало безумцев, культистов и просто циничных преступников, желающих обогатиться.

 Когда Йозеф выехал из подземной парковки Управления полиции, было почти девять. Через час в его особняк должна была приехать Марина - сначала ей нужно было забрать сына с чьего-то дня рождения, чтобы завезти его домой. Мрачно нахмурившись, Йозеф медленно вел сквозь ночной город, черный венгерский "сатурн" - автомобиль, который не могли себе позволить почти все его коллеги, если не считать высшего начальства. В желтоватом тумане фонарей мелькали бетонные здания, автобусные остановки и голые каштаны. По плавно изогнутой крыше стучал возобновившийся дождь, в длинном капоте и чуть тонированных стеклах пестрыми огнями отражались неоновые вывески. Йозеф ехал в тишине. Мягкий свет приборной панели падал ему на лицо, выделяя четко очерченный рот и крючковатый нос с горбинкой. В тени шляпы тускло мерцали линзы очков. Темно-синие кожаные сиденья казались в полумраке черными. Дело векта, убитого в эльске, не шло у Йозефа из головы.

 Он не раз бывал в эльске, считая это безопасным вариантом для первых свиданий, когда ему не хотелось раскрывать свой адрес или отправляться в квартиру незнакомца, где могло произойти что угодно. К тому же, Йозефу не нравились номера при фетиш-барах, которые, конечно, были функциональными, но ранили его чувство вкуса. Он предпочитал обычные, блеклые комнаты, но персонал в таких отелях требовал регистрации от обоих гостей. Портье в эльске записывал всего лишь одного гостя и выдавал ключ от нужного номера. Обычно свое имя называл Йозеф – ему было нечего терять. Тематических комнат он избегал, выбирая те, где могло бы произойти какое-нибудь бытовое убийство. Видимо, подобные мысли возникали не только у него.

Йозеф представил свой обезглавленный труп, лежащий в ванной почасовой гостиницы, и уставился на дорогу. Дождь бил по лужам, высекая из них пузыри. Черный “сатурн”, блестящий лаком, въехал в Титановац - район Загреба, где проживали обеспеченные горожане. Это была новая часть Титановаца, построенная двадцать лет назад - об этом красноречиво говорили кубические дома из шлифованного бетона и заборы из металлических прутьев, за которыми начинали цвести сады. По обе стороны дороги возвышались тонкие фонарные столбы. В этой части Титановаца, на улице Лоранта, у Йозефа тоже был дом - небольшой, подаренный ему покойной тетей на окончание школы. Пышный сад и кирпичный забор обеспечивали уединение. Йозеф жил в этом доме, пока учился в Полицейской академии на факультете криминальной психометрии. Когда тетя Вита умерла, Йозеф переехал в унаследованный от неё особняк “Красный пион”, однако дом на улице Лоранта посещать не перестал. Он приводил туда любовников, которым мог доверять.

 Старый Титановац дал о себе знать, когда строй фонарей поредел, а дорога, всё еще обозначенная на карте как улица Форинтос, углубилась в дубраву.  Йозеф аккуратно вёл “сатурн” сквозь полумрак, желтые снопы фар скользили по влажному асфальту, воздух рассекали капли. Временами дорога ветвилась вбок, к закрытым металлическим воротам, за которыми слабо просматривалась крыша чьего-то особняка.

 Уже через несколько минут на горизонте выросли глухие кованые ворота, черные с серебром. Высокий забор из темно-серого кирпича, увенчанный проволокой под напряжением, позволял увидеть лишь раскидистые кроны вечнозеленых магнолий, между которыми проглядывала бордовая черепица. Слева от ворот, в углублении забора, виднелось окно, за которым желтоватая лампа освещала мясистое лицо охранника. Йозеф притормозил, не доезжая до ворот, и дважды моргнул фарами. Черные створки сдвинулись с места и медленно откатились вбок. “Сатурн” покинул улицу Форинтос и въехал на территорию “Красного пиона”, построенного еще в прошлом веке.

 Перед Йозефом расстилалась гравийная дорога, с обеих сторон её обступали бледно-зеленые стены можжевельника и кованые столбы с изящными клетками фонарей. Вода, струящаяся по лобовому стеклу, искажала пейзаж, придавая ему сновиденческую зыбкость. В лужах подрагивали хрупкие отражения: темная зелень магнолий, золотистые брызги фонарей на черном полотне. Капли часто стучали по крыше "сатурна". Далеко впереди виднелся парадный вход в особняк - широкое крыльцо, отделанное бордовой плиткой, ведущее к двустворчатой двери.

 Проехав можжевеловую аллею, Йозеф свернул налево. В густой зелени сада цвела белыми хлопьями вишня, влажно мерцали искры фонарей. Загнав “сатурн” в гараж, Йозеф поднялся на крыльцо. Двустворчатую дверь из темно-красного металла обвивали кованые лозы, покачивалась на ветру пара старомодных фонарей. По темно-серым кирпичам прыгали острые тени. Холодный запах дождя, сырость мокрой земли и нежный аромат вишневого цвета обволакивали Йозефа, как липкая ткань. Где-то в вышине полнилось тучами ночное небо хорватской весны.

 Потянув на себя створку двери, Йозеф шагнул в прихожую. Ботинки шаркнули по коврику, каблуки стукнулись об черно-зеленую мозаику мраморного пола. Оказавшись наконец дома, Йозеф с облегчением выдохнул. Пахло теплым деревом и воском. Высоко под потолком вполсилы горела люстра, вырывая из полумрака деревянные панели вдоль стен, мшисто-зеленые обои и деревянную лестницу с резными перилами, ведущую на второй этаж. Вита Сапольски купила особняк уже в Ламповом веке, но ремонт сделала в духе Индустриального.

- Добрый вечер, домнул, - показался в темном проеме гостиной дворецкий, высокий вект лет тридцати, в очках и красном жилете.

 Йозеф нанял Штефана Гергели шесть лет назад, когда прежний дворецкий, которого все обитатели дома называли дядюшкой Иржи, вышел на пенсию по состоянию здоровья. Изучив кандидатуры, предложенные агентством, Йозеф остановил свой выбор на векте двадцати четырех лет. Когда Рене Ауэрбах увидела в доме сына нового дворецкого – высокого и подтянутого блондина, её сразу же охватили подозрения. Йозефу пришлось долго доказывать, что Штефана он выбрал лишь из-за рекомендательного письма от прежнего нанимателя – семейной пары, которая переехала в Каталонию. Рене Ауэрбах прекратила расспросы, но, судя по её взгляду, сыну не поверила.

- Здравствуй, - улыбнулся Йозеф, расстегивая пальто. - В десять часов приедет доамна Вранич. Скажи Петару, чтобы он пропустил её.

- Вы будете ужинать? – заботливо спросил Штефан. Нависая над Йозефом, он помог ему положить на полку влажную шляпу, затем повесил на вешалку пальто.

- Нет. Но когда придет Вранич, пришли в кассетную чай и какие-нибудь бутерброды.

 “Кассетной” Йозеф называл небольшую комнату, где он хранил свою коллекцию кассет и журналов, слушал по вечерам музыку и смотрел фильмы ужасов. Иногда Йозеф засыпал во время просмотра, лежа на черном кожаном диване, и если Штефан заставал его в таком положении, то накрывал Йозефа пушистым пледом и приносил из спальни заведенный на утро будильник. Спина и шея после таких ночей побаливали, но Йозеф ничего не мог с собой поделать. Люцидол, который он иногда принимал на работе, сбивал сонливость и нарушал график сна.  

 Переобувшись в мягкие домашние туфли, Йозеф поднялся на второй этаж и скрылся в своих покоях. Миновав коридор с бордовыми обоями, на стенах которого горели светильники в виде морских раковин, он прошел через спальню в зеленых тонах и повесил пиджак в гардеробной. Решив не переодеваться в домашнее, Йозеф накинул вместо пиджака вишнево-красный атласный халат. 

 В коридоре стояла мягкая тишина. Йозеф толкнул деревянную дверь кассетной и скрылся в темноте. Тихо щелкнул выключатель. Вспыхнуло соцветие люстры, по комнате разлился теплый желтый свет. На ореховом паркете лежал пестрый турецкий ковер, по темно-зеленым обоям вился ботанический узор. В комнате было чисто, но Йозеф хотел убрать всё, что могло вызвать вопросы – как он обычно делал перед приходом Марины.

 "Впрочем, какая теперь разница?.." - тоскливо подумал Йозеф, вспомнив реакцию коллег на своё утреннее откровение. К тому же, ему предстояло продемонстрировать Марине нечто более сомнительное, чем хлыст для верховой езды.

 Лениво поправив на диване пестрые подушки, Йозеф переложил плед на кресло-качалку, которое стояло в противоположном углу – возле задернутых бордовых штор, стеллажа с виниловыми пластинками и столика с проигрывателем. Отражение Йозефа скользнуло по стеклянным дверцам шкафа, за которыми виднелись кассеты и книги, дробно рассыпалось по мозаичным дверцам соседнего шкафа, не позволявшим рассмотреть содержимое. Йозеф вернулся к дивану и включил торшер, дернув за цепочку. Желтоватое свечение коснулось кофейного столика, где стояла чистая пепельница, подкралось к громоздкому телевизору с видеофоном.

 Помрачнев, Йозеф сел на диван и закурил. Он сидел, чуть ссутулившись, и безучастно смотрел на тусклый экран выключенного телевизора. Пепел осыпался с сигареты в хрустальную пепельницу. На верхней полке шкафа с мозаичными дверцами, где Йозеф хранил свою коллекцию экстремальной порнографии, стояли в ряд шесть кассет с фильмами студии "Макабр". Эта часть коллекции не вызывала у Йозефа эротического волнения – Бабич слишком часто сводил сюжет к ампутации.

 Ткнув окурком в пепельницу, Йозеф резко встал и подошел к шкафу. Достав с верхней полки стопку кассет в траурно-черных футлярах, Йозеф перенес её на кофейный столик.

 "Увечная сука", - сообщало белое название на футляре верхней кассеты. Искривленные буквы напоминали колючую проволоку.

 Йозеф поморщился. Обложка была красноречивой. Главный герой, – темноглазый брюнет лет двадцати с волнистой челкой, - сидел на краю кровати в номере захудалого мотеля. Слева виднелись прислоненные к тумбочке костыли. Справа попадало в кадр мужское туловище в рабочих штанах. Брюнет сидел косолапо, сдвинув колени, его руки были связаны за спиной. Рабочий удерживал голову брюнета у своего паха. Брюнет давился, утыкаясь носом в лобок. Как и следовало ожидать, главный герой носил очки.  

"Мотель, конечно же… - с досадой подумал Йозеф, замерев над кофейным столиком. – И рабочий. И всё остальное…".

 Искривив губы, Йозеф схватил кассету и сунул её в середину стопки. Потом вспомнил, как подслушал утром разговор Бабича с Лазович, и усмехнулся. Ему даже не пришлось что-то делать, чтобы избавиться от Бабича – тот сам навлек на себя проблемы.

 "Иначе и быть не могло", - усмехнулся Йозеф и вернулся к шкафу.

 Со средней полки он взял двенадцать кассет "Потерянного рая" за сорок девятый год – именно тогда, по словам Марины, снимались Купина и Пташек. На нижней полке хранились различные журналы, но Йозефа интересовали лишь "Сумерки человечества" за два предыдущих года - в киноиндустрию Купина и Пташек попали не сразу.

 Вновь сев на диван, Йозеф окинул взглядом то, что могло помочь следствию. Черная стопка из шести фильмов Бабича, болезненно-яркая башня кассет "Потерянного рая", ворох журналов с обложками в холодных тонах… Отрешенная Лазович резала себе бедра, щуплого клерка насиловал бомж, валялся на полу молодой невит в полицейском кителе. "Потерянный рай" и "Сумерки человечества" выпускали продукцию ежемесячно, но объем детективной работы был не таким уж и большим.

 Раздался резкий стук в дверь. Йозеф вздрогнул.

- Доамна Вранич здесь, домнул, - донесся из-за двери приглушенный голос служанки. 

- Надеюсь, мы можем войти, - так же приглушенно добавила Марина.

- Да-да, конечно, - опомнился Йозеф.

 Дверь приоткрылась, в кассетную вошла молодая блондинка в сером платье и фартуке. Не обращая внимания на россыпь непристойных обложек, она оставила поднос на кофейном столике и удалилась. В покатом боку чайника застыл бледный блик люстры, над чашками с черным чаем поднимался пар. На большой тарелке сгрудились бутерброды с красной рыбой и зеленью. Йозеф редко ел рыбу, но не хотел смущать Марину своей овощной диетой.

- Я работаю, а ты тут развлекаешься, - поддела его Марина, усаживаясь рядом. В руках она держала бумажный пакет.

- Если бы ты не приехала раньше времени, ты бы этого не увидела, - отшутился Йозеф. - Что в пакете?

- Чистые кассеты. Надеюсь, двадцати штук хватит. Иначе придется нести часть твоей коллекции на работу, чтобы скопировать всё там.

- Ни за что. Если Броз увидит мои кассеты, то по старой привычке их конфискует.

- Да ладно, не волнуйся. Сам потом перепишешь, а копии отдашь мне, - Марина поставила пакет на пол. – Пока что фильмы не нужны, но могут понадобиться в будущем.

 Закатав рукава рубашки, Марина взяла бутерброд, съела его в один укус и сразу же потянулась за вторым. Йозеф терпеливо ждал, когда Марина поест – она явно еще не ужинала. Когда тарелка опустела наполовину, Марина наконец посмотрела на Йозефа.

- Начнем с Бабича. Перепиши для меня все его фильмы, - деловито сказала она. – Пока они копируется, проверим остальное.

 Йозеф не возмутился приказу. Осторожно взяв тяжелый бумажный пакет, он сел перед телевизором по-турецки. К счастью, все фильмы Бабича длились не более часа. Йозеф повернул ручку справа от темного экрана, раздался щелчок. Телевизор ожил, глухо загудел. Через полминуты на экране появились вечерние новости - вект в сером костюме рассказывал про тайфун в Сиаме. Йозеф повернул другую ручку, переключаясь на видеофон. Вечерние новости сменились синим экраном.

 Включив видеофон, Йозеф вставил в его нижнюю половину фильм Бабича, а в верхнюю половину – чистую кассету. Затем одновременно нажал обе кнопки воспроизведения. На черном фоне появилась простая белая надпись - “Муки сломленной нимфы”. Раздался утробный шум, в котором смешивались чей-то низкий замедленный голос, грязное эхо электрогитары и рваные шорохи. По темной вечерней улице шла, стуча каблуками, Лазович, снимаемая оператором на ручную порткамеру. Йозеф повернул третью ручку на телевизоре, полностью выключив звук. Ему не хотелось лишний раз отвлекаться от работы.

 Поправив очки и сбившийся ворот халата, Йозеф вернулся на диван. На кофейном столике перед Мариной лежал толстый блокнот.

- Это "Потерянный рай"? – спросила Марина, указав на стопку кассет в ярких футлярах: кроваво-красных, мертвенно-голубых, ядовито-розовых. На боковых гранях темнели жирные буквы, корчились молодые лица.

- Да. Двенадцать фильмов, - ответил Йозеф. - На обложках перечислены исполнители главных ролей, остальных обычно указывают в титрах.

- Остальные нам и не нужны. Купина и Пташек снимались в главных ролях. Я хочу опросить тех, кто провел с ними много времени, - сказала Марина, взяв первую кассету, на обложке которой насиловали клерка. - Начни пока с конца.

 Стараясь не коситься на экран телевизора, где испуганную Лазович тащили по коридорам больницы два медбрата-векта, Йозеф принялся за работу. Ему сразу же повезло. В фильме "Мусорная шлюха 8" снимался Виктор Купина, известный публике под псевдонимом Мортен Линд. Но снимался он почему-то один – без Пташека.

 "Странно... За близнецов заплатили бы больше", - подумал Йозеф и осмотрел обложку.

 Связанный и избитый Купина валялся возле мусорных баков. Белую рубашку покрывали грязные разводы, пышный черный галстук сбился, подтяжки носков перекосились. Внизу были обозначены лишь четыре фамилии – все норвежские и точно ненастоящие. Йозеф перевернул кассету. Над аннотацией, в трех интригующих кадрах, не оказалось никого, кроме Купины: ему надевали на голову пакет для мусора, посыпали окурками и пеплом, запихивали в рот яблочные огрызки. Брезгливо поморщившись, Йозеф отложил кассету.

 Во втором фильме, где снимался Купина, - снова один, - половых актов не было вообще. Название, как это обычно бывало с фильмами "Потерянного рая", не отличалось изобретательностью – "Пытки лица 5". Обложка демонстрировала Купину, снятого по грудь, привязанного к стулу на фоне голубого кафеля. Рыжие волосы с темными корнями были растрепаны, очки в черной оправе сползли к кончику носа. Рот, набитый грязными тряпками, был уродливо стянут прозрачным скотчем. Из ноздри торчал окурок. Прозрачная черная рубашка позволяла разглядеть татуировку под правой ключицей – чернильный контур полумесяца и звезд.

 "И там, и тут какой-то мусор…" – задумался Йозеф, но догадка так и не превратилась в полноценную мысль.

 Вскоре неизученных кассет не осталось. На экране телевизора безмолвно целовались Лазович и тощая актриса-невит с розовыми волосами. Медсестры в коротких халатах поливали их кровью.

- У меня два фильма, - кратко сообщил Йозеф.

- Аналогично, - отозвалась Марина. - В одном Купина и Пташек снимаются вместе, в другом почему-то снимается только Купина. Возможно, он был в их паре более… выносливым.

 Йозеф покосился на одну из кассет, которые лежали перед Мариной – "Пытки лица 3". Длинный нос Купины был оттянут вверх металлическим крюком и напоминал свиной пятачок, из ноздрей торчали дымящиеся сигареты. В серебристом кольце кляпа влажно поблескивала темная полость рта. Под прозрачной рубашкой чернели ремни портупеи, шею охватывал чокер со звездой. В заплаканных глазах Купины читалась усталость.

- Возможно, он еще жив, - тихо предположил Йозеф.

- Вероятность мала, но она хотя бы есть, - согласилась Марина. - Насчет Пташека я сильно сомневаюсь. Он играл невинного близнеца. Возможно, он и в жизни таким был.

 Йозеф потянулся к тарелке с бутербродами и, съев один, запил его чаем. На экране телевизора Лазович и тощую актрису отмывали от крови в больничной душевой, грубо поливая из шланга. Марина внимательно осмотрела все четыре кассеты, вновь изучила список псевдонимов, которые она выписала в блокнот.

- Нужно найти трех типов из "Мусорной шлюхи" и еще двух из "Преступления в ванной", - подытожила она. – В "Пытках лица" видны чьи-то руки, но псевдоним не указан, так что придется искать в титрах.

 Поежившись, Йозеф с опаской покосился на Марину.

- Да, - ровным тоном согласился он. – В титрах они точно должны быть.

- Выпиши их и принеси мне завтра. Мне понадобятся имена, - Марина похлопала ладонью по кассетам с "Пытками лица". - Отправлю в “Потерянный рай” Броза, пусть потрясет там всех.

- Будет сделано, - заверил Йозеф.

 Он был даже рад, что ему не придется смотреть перед сном еще один фильм Бабича - хоть и мельком. Между фетишем на ампутацию, который стал набирать популярность после войны, и пытками лица, порожденными тридцатилетним запретом на изображение орального секса, Йозеф предпочитал второе.

- Теперь я понимаю, почему хорватов считают жестокими, - сказала Марина, оглядывая обложки со страдающими актерами. - В Норвегии эротика легальна уже двести лет, но там такого почему-то не снимают.

- Потому и не снимают. Им не нужно было обходить законодательство.

- Может, это из-за войны? – предположила Марина.

- Да, наверное… - задумчиво согласился Йозеф, вспомнив о печально известной фотографии военных лет.

Солдат ЧВК “Ястреб”, которую спонсировал его покойный прадед, Клод Ауэрбах, стоял над связанным сербом в гражданской одежде, занеся для казни кувалду. Мировая война окончилась поражением Моравии, военные преступления которой осудили на Европейском трибунале. Локальную войну между балканскими государствами, которая неизбежно началась после марша Моравии на Европу, сочли региональным конфликтом, не стоящим внимания. Хорватия оккупировала Словению, Сербия оккупировала Албанию. Приграничные области между Хорватией и Сербией до сих пор оставались бесплодной землей, пропитанной химическим оружием.

- Давай проверим журналы, - напомнила Марина.

  Очнувшись от раздумий, Йозеф придвинул стопку журналов поближе. “Сумерки человечества”, - сообщал черный заголовок, набранный острым готическим шрифтом. Марина посмотрела на обложку и скривилась. На боку, забившись в угол беленой комнаты, лежал молодой невит с темными волосами, одетый в носки с подтяжками и синий полицейский китель, сползший с плеча. Невит смотрел в кадр из-под тяжелых век, будто не совсем понимая, где он находится. Вокруг головы, впиваясь в углы рта, был обвязан форменный синий галстук. На руках, скованных за спиной, поблескивали наручники, на полу валялся молоток с окровавленной рукоятью. “Служить и защищать”, - сообщал подзаголовок в правом нижнем углу.

- Треть журнала занимают рассказы, другую треть - фотографии, - поспешил объяснить Йозеф, заметив реакцию Марины. - В каждом выпуске есть рубрика “Запредельное”. Там обычно печатают что-нибудь… тематическое.

- Почему у него такое выражение лица? – странным тоном спросила Марина.

- Это нишевый журнал. Они платят моделям, чтобы те изображали дискомфорт, - ответил Йозеф и, замявшись, добавил. - Или хотя бы не изображали радость.

- Зачем?

- Если пытаемый персонаж наслаждается происходящим, садистам неинтересно на это смотреть, - произнес Йозеф. Он подобрал нейтральные слова, но из-за этого фраза прозвучала еще ужаснее. 

 “Это была плохая идея… - с сожалением подумал он. - Впрочем, уже поздно”.

- Ладно… - скептически отозвалась Марина. - Это хотя бы не фильмы Бабича.

 Йозеф покосился на мельтешение холодных оттенков на экране. Медсестра с черным каре насиловала Лазович протезом руки. На бедрах Лазович кровоточили глубокие порезы с вывернутыми краями.

- Псевдонимы моделей и фотографов обычно указывают под фотографиями, - сказал Йозеф, переводя разговор на другую тему. - Так что…

- Верхняя половина твоя, - перебила его Марина и положила перед ним журналы. С зернистой обложки на Йозефа измученно смотрел невит в полицейском кителе.

 Не став возражать, Йозеф принялся изучать плотные страницы. Мортен и Юхан Линд нашлись не сразу. В выпуске, посвященном утоплениям, они лежали, связанные и испуганные, в неглубокой яме, куда лилась из шланга вода. Поддерживая имидж близнецов, Купина и Пташек были одеты одинаково: прозрачные белые рубашки, серые шорты из костюмной ткани, черные носки со шнуровкой в виде лент. Еще раз Мортен и Юхан Линд появились в выпуске, посвященном общественным уборным. Прикованные к писсуару, они стояли на коленях на чистом белом кафеле и тоже были одеты одинаково - в белые рубашки с пышными черными галстуками.  

- За это кто-то платит? - послышался удивленный вопрос Марины.

 Йозеф повернул голову. Марина продемонстрировала ему разворот. Связанного Пташека держала за волосы рука в кожаной перчатке, с его губы свисала вязкая нить рвоты. Кривясь от отвращения, Пташек смотрел на Купину – придавленный ногой в армейском ботинке, тот слизывал лужицу рвоты с бетонного пола. Ворот его рубашки и галстук были испачканы той же массой.

- Да. Эметофилы, - как можно спокойнее ответил Йозеф.

- И за это? - Марина сунула ему под нос другой журнал. Купина и Пташек, связанные вместе черной веревкой, лежали в гробу, закусывая один на двоих резиновый кляп.

- Ага, - подтвердил Йозеф. - Некрофетишисты.

- Чаще тебя латынью пользуются только наши психиатры, - усмехнулась Марина.

- Это древнейший греческий. Еще допожарный.

- Иногда ты бываешь жутким занудой, - сказала Марина, вооружаясь ручкой. - Ладно, давай всё сюда. Составлю список для Броза.

 Йозеф осторожно положил перед ней свою пару журналов. Взяв чашку с чаем, он принялся жевать бутерброд. Марина внимательно изучала нужные страницы и выписывала имена потенциальных свидетелей в блокнот. На экране телевизора Лазович насиловали в больничной душевой пациенты обоих полов. Первый фильм Бабича подходил к концу.

- Готово, - удовлетворенно произнесла Марина и захлопнула блокнот. - Не могу сказать, что это было приятно, но потратить неделю на болтовню с их начальством было бы гораздо хуже.

- Я принесу завтра то, что успею переписать сегодня. Фотографии скопирую и тоже принесу, - пообещал Йозеф.

- Не трать на это прям всю ночь. Ты нужен мне бодрым, - встала с дивана Марина. - Завтра будем ездить по адресам.

- В Загребе?

- И не только. Если уложимся вовремя, придется ехать еще и в Вуковину, - нахмурилась Марина.

- Кто там живет? - спросил Йозеф.

- Мать Купины. Он уехал оттуда в шестнадцать лет, - ответила Марина, её взгляд стал холодным, как у Броза. Йозеф помолчал, ожидая объяснения, но его не последовало.

- Я провожу тебя вниз, - сказал он.

 Когда Марина покинула “Красный пион”, растворившись во мраке открытых ворот, Йозеф вернулся в кассетную. Экран телевизора был ядовито-синим. Вынув из видеофона свежую кассету, Йозеф подписал её маркером и положил на кофейный столик. Затем, поставив копироваться "Пытки лица 5", удалился в ванную.

 Щелкнул выключатель, загорелась потолочная лампа. Йозеф замер на пороге ванной и медленно, словно не решаясь войти, окинул помещение взглядом. Нежно-голубой кафель отливал бензиновыми разводами, над белоснежной ванной пестрела оттенками красного мозаика с японскими карпами. Йозеф отрешенно смотрел на пол в центре ванной. Там ничего не было.

 Стряхнув неприятное чувство, Йозеф прошел к раковине. Над раковиной висело большое зеркало, по бокам от него выстроились на полках пестрые флаконы. Вытянув из зеленой упаковки влажную салфетку, Йозеф протер лицо. Скомканная салфетка, испачканная бежевым и синеватым, упала в мусорную корзину под раковиной. Йозеф критически осмотрел свое настоящее лицо: не такое бледное, как ему хотелось бы, чуть землистое, с нездоровыми синякам под глазами - подлинными и потому отталкивающими. Правое веко чуть обвисало, но Йозеф был уверен, что никто, кроме него, этого не замечает. Два года назад оно опустилось до такой степени, что Йозефу пришлось делать пластическую операцию. Коллеги из полиции связывали это с употреблением люцидола.

 Вернувшись в кассетную, Йозеф понял, что отсутствовал дольше, чем ему казалось. На экране телевизора беззвучно дергался привязанный к стулу Купина, чьи-то руки в кожаных перчатках набивали ему рот грязными тряпками. Йозеф попытался определить пол человека, который стоял у Купины за спиной, но свободный черный пиджак делал эту задачу невозможной. Пройдя к шкафу с прозрачными дверцами, Йозеф распахнул их и оглядел еще одну свою коллекцию. Верхние полки занимали фильмы ужасов про каннибалов, вампиров и месть за изнасилование. На нижних полках стояли книги - романы ужасов, триллеры и детективы. Многие из них были норвежскими.

Взяв первую попавшуюся книгу, Йозеф улегся на кожаный диван. У него было еще два часа, чтобы скопировать кассеты и выписать псевдонимы актеров. Йозеф неспешно курил и читал “Сад повиновения” - один из многочисленных романов о хорватских концлагерях времен минувшей войны. Молодой невит по имени Франтишек, угнанный в плен хорватскими войсками, выживал в лагерном борделе: делал всё, что от него требовали солдаты, терпел издевательства со стороны жестокого надсмотрщика, принимал ухаживания хорватского офицера, который приносил ему деликатесы. На экране телевизора Купина отчаянно моргал слезящимися глазами, в одной из его ноздрей дымилась сигарета. В пепельнице на кофейном столике сгрудились окурки.

Йозеф медленно пробирался сквозь абзацы и чувствовал, как сползает в сон. Пульсировал вишневый кафель, под ухом ритмично гремело железо, тело охватывал холод. Йозеф не мог переступить порог ванной – темно-красной, отделанной мелкой кафельной плиткой. Йозеф неотрывно смотрел на пол в центре ванной и пытался рассмотреть то, что там произошло, но не мог ничего увидеть.

1554 год, апрель
 
 Люцидол понемногу начинал действовать. Йозеф чувствовал, как у него сводит челюсти. Пальцы левой руки барабанили по колену. В правой, слабо подрагивая, дымилась сигарета. Солнечный свет вспыхивал на лаково-черных ногтях, на серебре перстней с разноцветьем минералов.

 Марина была за рулем. Под козырьком ее шляпы терялись в тени глаза. Серый "зенит" ехал по улице Душека, мимо опрятных частных домов: одноэтажных, из кофейного кирпича, с красной черепицей. День выдался погожий. Желтые бордюры казались болезненно яркими, в палисадниках удушливо цвела сирень. Йозеф курил, выдыхая дым в приоткрытое окно.

- Они сняли здесь дом в сорок девятом году, а через четыре месяца пропали, - сказала Марина, оглядывая дома. - Медиум отметил сильное загрязнение в спальне, прихожей и перед входом.

- То есть, он ничего не увидел? – уточнил Йозеф. Нещадно слепило солнце. Он надвинул шляпу на глаза, прячась от света.

- Ничего. Только шум. Повторный осмотр должен был провести более сильный медиум, но этого не произошло.

 Виктор Купина и Матей Пташек пропали пять лет назад. Если бы не порнография, в которой они снимались, их забыли бы уже через месяц. Задумавшись, Йозеф помрачнел. Виктора Купину помнили. Люди до сих пор смотрели фильмы, где его насиловали, унижали и забрасывали мусором. Матею Пташеку повезло чуть больше: его мусором не забрасывали. 

 "Их запомнят как шлюх, - мрачно подумал Йозеф. – И никто не пожалеет, что они пропали".

- Приехали, - сказала Марина.

 Йозеф ткнул окурком в пепельницу. "Зенит" припарковался у обочины, возле дома, где раньше жили Купина и Пташек. В палисаднике цвел шиповник. Подъездная дорожка из бетона упиралась в ворота гаража. Другая дорожка, рассекая стриженый газон, вела к крыльцу с витражным фонарем и зеленой дверью.

- Следы взлома? - спросил Йозеф.

- Их не было. Кварц из Акадии. Если точнее, то из Вашингтона.

 Йозеф удивленно вскинул брови. Обычно загребские преступники пользовались кварцем из Госпичской Священной Рощи, которая располагалась на побережье Хорватии. Заграничным кварцем пользовались обеспеченные преступники и члены крупных синдикатов.

- А что сказал Европол? – искренне поинтересовался Йозеф. Дело было крайне странным. Теперь он понимал, почему его передали в Отдел особых расследований.

- С ними должны были связаться, но ответа в деле нет.

 Йозеф презрительно хмыкнул. С Европолом, судя по всему, так и не связались.

- Думаешь, это торговля людьми? – спросил он.

- Даже не знаю… - с сомнением протянула Марина. – Вроде бы да, а вроде бы и нет.

- Культисты?

- Возможно. Но я склоняюсь к тому, что это серийный преступник. Либо местный, либо приезжий.

- Лучше бы местный, - с надеждой сказал Йозеф.

- Хотелось бы. А то ищи его потом по всей Европе… - сказала Марина. Открыв дверь, она шагнула на тротуар.

Пахнуло свежим воздухом. Йозеф поправил очки, вышел из машины и задумчиво осмотрелся. Позади, за красной черепичной грядой мерцали стеклянные башни делового центра. Справа виднелось лоскутное одеяло из крыш - Красный квартал. Днем этот район, ютящийся возле набережной, казался тихим и безлюдным. После заката, когда сгущались сумерки, он превращался в пеструю неоновую опухоль.

 Радоград пытался выглядеть благополучно, но селились здесь те, кто смог вырваться из трущоб. В том, что Купина и Пташек выбрали именно Радоград, не было ничего удивительного. Здесь они могли комфортно жить, отсюда легко было ездить на работу.

 Марина направилась к крыльцу. Колыхались русые волосы, спускающиеся из-под шляпы на воротник плаща. Йозеф шел следом, бегло осматривая прошлое. Ползла по газону косая тень, хлопали полы пальто. Медленно шевелился туман, оставленный кварцем: дымчатый, зернистый, черно-белый... Мимо Йозефа проходили фантомы: Купина и Пташек, одетые в приличные костюмы. Когда из дома вышли двое грузчиков в синих комбинезонах, несущие узкий шкаф, Йозеф похолодел. У грузчиков не было голов - лишь бесформенные сгустки черно-белого тумана.

- Марина... – сдавленно окликнул ее Йозеф, устремив в пустоту остекленевший взгляд.

Марина резко обернулась. Сверкнули на ремне наручники в чехле, застежка кобуры, жетон со звездой Гекаты. Шерстяной жилет не скрывал их - даже наоборот.

- Что там?

- Я увидел двух грузчиков. Они приходили сюда пятого августа, в сорок девятом году, - объяснил Йозеф, не скрывая нервозности. – Они вынесли из дома узкий шкаф. Кажется, кухонный.

- Что не так с грузчиками?

- Я не вижу их лиц. Они забрызгали себе головы кварцем, - произнес Йозеф, глядя перед собой. – Это не просто грузчики. Это они.

- Векты, да? – напряженно спросила Марина.

- Ага. Судя по фигурам, это мужчина и женщина.

- Значит, двое… Посмотри, как они здесь оказались.

 Йозеф сосредоточился. Зрачки расширились, словно капли чернил. У обочины, где сейчас стоял “зенит”, припарковался зыбкий грузовик: небольшой, серого цвета, с распашными задними дверями. Из грузовика вышли двое вектов в комбинезонах. На руках у них были рабочие перчатки, карманы комбинезонов топорщились.

 Векты подошли к крыльцу, затянутому плотным туманом. В небе висело зыбкое солнце прошлого - было около полудня. Векты скрылись в тумане. Проследовав за ними, Йозеф увидел, как мужчина нажимает на кнопку звонка. Женщина молча стояла рядом.

- Вам кого? – донесся из-за двери сонный юношеский голос.

- Извините, домнул. У нашего грузовика разрядилась батарея, - хрипловато заговорил мужчина - по-хорватски, без акцента. - Мы не успели доехать до телефонной будки. Можно воспользоваться вашим телефоном и вызвать эвакуатор?

- Эвакуатор? – эхом отозвался голос.

- Да. Пришлось заглушить мотор, и мы теперь не можем завестись, - терпеливо объяснил мужчина.

- Сейчас, погодите…

 Дверь приоткрылась, и Йозеф увидел Виктора Купину. Судя по взлохмаченным волосам и косо надетым очкам, его явно разбудили. Купина сонно смотрел на вектов. На нем была лишь черная атласная пижама из рубашки и коротких шортов.

- Конечно, проходите. Телефон на кухне, - пробормотал он и отступил в сторону.

 Мужчина вошел первым. Из дома донесся глухой, хаотичный стук. Женщина вошла следом, закрыв за собой дверь. Стук прекратился. Йозеф вернулся в настоящее, тяжело посмотрел на Марину.

- Они сказали, что им нужно вызвать эвакуатор, - произнес он. – Купина впустил их. Кажется, в доме началась драка.

- У них был акцент? - спросила Марина, хмуро разглядывая дверь.

- Мужчина говорил по-хорватски, без акцента и дефектов речи. И даже без ошибок, - ответил Йозеф и добавил. - А женщина молчала. Просто стояла рядом.

- Ей удалось скрыть лицо, но она не могла изменить голос… - задумчиво, с хищной интонацией произнесла Марина. – Возможно, она живет в Загребе. Мужчина может быть из другого города.

 Йозеф ждал, глядя на Марину сквозь призрачную завесу. Его мутило.

 - Ладно, пойдем в дом. Посмотрим, что там случилось, - сказала наконец Марина.

 Поднявшись на крыльцо, она позвонила в дверь. Задребезжал звонок, послышались шаги. Дверь приоткрылась, блеснув цепочкой. Из дома выглянул небритый вект в мятых штанах и клетчатой рубашке. Его угрюмый взгляд пробежался по лицу Марины, задержался на подкрашенных глазах Йозефа. Йозеф заметил это, но промолчал.

- Полиция Загреба, детектив Вранич, - представилась Марина, демонстрируя векту жетон. – Мы должны осмотреть ваш дом, это связано с предыдущими жильцами.

- А что они сделали?

- Ничего. Но что-то сделали с ними.

- Простите, доамна. Проходите, пожалуйста.

 Он отступил в сторону, придерживая дверь. Марина и Йозеф вошли внутрь. Сразу за порогом начиналось единое пространство – гостиная и кухня. Стены были оранжевыми, как спелая морковь. Вокруг дивана с телевизором теснились цветы в горшках. На вешалке висели пальто и плащи - взрослые и детские. Йозеф осмотрелся еще раз, пытаясь представить планировку. Судя по всему, попасть в спальню можно было через узкий коридор справа.

- Подождите снаружи, - сказала Марина векту. - Мы будем обсуждать детали дела.

 Нехотя согласившись, вект надел плащ и покинул дом. За окном, выходящим в палисадник, показалась струйка сигаретного дыма. Марина прошла вглубь комнаты и села на кухонный стул.

- Начинай, - приказала она.

 Йозеф повернулся к входной двери. Яркую гостиную затянуло туманом. Йозеф вновь увидел мужчину в комбинезоне, с шаром из помех вместо головы. Он схватил Купину за ворот, прижал к стене, вонзил в плечо шприц. Купина замер, испуганно глядя перед собой, беззвучно приоткрыл рот. Мужчина повалил Купину на пол.

 Женщина скрылась в узком коридоре. Послышался мужской голос, мягкий и испуганный. Нахмурившись, Йозеф перевел остекленевший взгляд на Купину. Тот лежал на боку, сонно моргал. Руки за спиной были связаны скотчем. Мужчина засунул Купине в рот пеструю игольницу. Затрещал скотч.

 "Сомния, - догадался Йозеф. – Наверное, даже не кустарная".

- Что там? – спросила Марина.

- Вект напал на Купину, сделал инъекцию в плечо и связал скотчем.

- Векта просто наблюдала?

- Нет. Она пошла туда, - указал Йозеф на узкий коридор с парой дверей. – Из комнаты донесся мужской голос. Судя по всему, это был Пташек.

- Что-нибудь необычное? 

 Йозеф помедлил. Он не считал это необычным, но один из элементов похищения был очень важным. И Йозеф, кажется, догадывался почему.

- Вект заткнул Купине рот игольницей из лоскутков. Размером с… мандарин, наверное, - замялся Йозеф, подбирая точное описание.

 Марина озадаченно хмыкнула.

- Возможно, преступники не хотели, чтобы Купина случайно задохнулся, - предположил Йозеф. – Такое иногда случается. Чтобы избежать этого, нужно использовать предмет, который не перекроет дыхательные пути.

- Если бы это услышал Броз, он бы спросил, откуда ты все это знаешь, - с усмешкой сказала Марина. – Но я не буду этого делать. Потому что ты прав. Вопрос только в том, зачем им понадобился живой Купина.

 Йозеф промолчал. У него не было ответа. Развернувшись, он пошел в спальню. Стены были морковно-оранжевыми. Туман был таким же густым, как у входа. На двуспальной кровати зашевелился под одеялом молодой невит - блондин в коричневой пижаме, скрывающей фигуру. Он сидел и растерянно моргал, пытаясь понять, что происходит. Йозеф узнал его. Это был Матей Пташек.

 Женщина проскочила сквозь Йозефа, невидимая волна придавила Пташека к кованой спинке кровати. Векта подбежала к нему и уколола шприцем в плечо. Когда она достала из кармана комбинезона игольницу, Йозеф не удивился. Покинув прошлое, он вернулся к Марине.

- Там произошло то же самое. Векта сделала Пташеку инъекцию и связала его скотчем, - сообщил Йозеф. – У неё в кармане была похожая игольница. Это не случайность.

- Векта ничего не говорила?

- Нет.

- Продолжай.

 Йозеф вновь повернулся к входной двери. Связанный Купина лежал на боку. Он спал, размеренно дыша через нос. Из коридора вышла женщина. На руках она несла Пташека, связанного и спящего. Оставив его на полу, векты вышли из дома.
Йозеф следовал за ними, как сомнамбула. Векты достали из грузовика узкий шкаф и понесли его в гостиную. Когда мужчина отодрал скотч, придерживающий дверцы, Йозеф горько усмехнулся. В шкафу не было полок. Туда вполне могли поместиться два худых невита.

Мужчина взял Купину на руки и бережно уложил в шкаф. Затем так же бережно уложил туда Пташека. Йозеф представил, как они просыпаются в темноте, друг напротив друга, и ему стало не по себе. Мужчина опрыскал жертв освежителем воздуха, пряча их в тумане. Дверцы шкафа закрылись. Векты вынесли шкаф из дома, положили в кузов грузовика. Мужчина остался в кузове, закрывшись изнутри.

 Йозеф с мрачным видом ходил за женщиной. Он видел, как женщина опрыскивает освежителем спальню, коридор, гостиную, крыльцо… Убрав баллон в карман комбинезона, женщина закрыла дверь и села за руль. Дом выглядел так, будто ничего не произошло. На крыльце медленно сгущался черно-белый туман - осадок кварца, загрязняющий прошлое. Йозеф проводил взглядом призрачный грузовик. Тот удалялся в сторону промзоны. В том же направлении находилась Брезовица.

 Осмотр подходил к концу. Йозеф бегло изучил вход, чтобы узнать, кто еще посещал дом. Он обнаружил грузчиков, - на этот раз настоящих, - которые собирали вещи Купины и Пташека. Грузчиками командовал щуплый блондин в голубом костюме, Морис Кирше - загребский порноактер, которого Йозеф видел в фильмах “Потерянного рая” и на закрытых вечеринках в “Содоме”.

 Озадаченно нахмурившись, Йозеф всмотрелся глубже. Пять лет назад, вскоре после исчезновения Купины и Пташека, дом посещали два векта - детектив из полиции и его медиум. Ничего не найдя, они ушли. Через пару дней пришли еще два векта. Судя по репликам, один из них был частным детективом.

- Значит, их кто-то искал… Не оповещая полицию… - настороженно протянула она.

- Морис Кирше? - предположил Йозеф.

- Или его жена, - усмехнулась Марина. - Ладно, закругляйся. Посмотрим, куда они поехали.

 У Йозефа возникло нехорошее предчувствие. Женой Мориса Кирше была Лана Модрич - векта лет сорока, дочь владельца Хорватских Железных Дорог. Модрич принадлежала студия “Потерянный рай”, и Морис Кирше, который вывез вещи пропавших, был ее любимым актером. Оставалось лишь надеяться, что Модрич не скормила преступников рыбам.
Слежка за транспортом утомляла Йозефа. Сидя на пассажирском сиденье, он показывал дорогу. Гудела голова, во рту ощущался кисловатый привкус. Солнце нещадно било в глаза. Впереди, наслаиваясь на поток машин, маячил призрачный грузовик, увозящий Купину и Пташека в неизвестность.

Проехав через промзону, грузовик оказался в жилой части Красного квартала, среди выцветших зданий из кирпича и бетона. Здесь жили местные работники, асоциальные элементы и просто опустившиеся люди. Не сворачивая, грузовик углубился в сердцевину квартала, где отдыхали загребчане. По ночам здесь работали гостиницы, в которых ожидали клиентов проститутки, визеромы, где можно было насладиться зрелищем в одиночестве, малехаузы, где показывали жестокие порнофильмы… У невитов из бедных семей было много вариантов трудоустройства.  

- Пока еще прямо, - произнес Йозеф. Язык потухших вывесок сменился на норвежский. Они обращались к туристам из Европы. В легкой кварцевой дымке призрачно горел неон прошлого.

 Грузовик ехал, не сворачивая: сначала через мост, затем через рабочий район, усеянный бетонными многоэтажками. Это была Сивина, один из окраинных кварталов Загреба. Трепетали навесы уличного рынка, играли в заброшенных зданиях дети. На пустыре жгли костер морке – лохматые подростки в черном.

 Йозеф слабо улыбнулся. Пятнадцать лет назад он тоже был морке. С возрастом его стиль смягчился. Прическа-гнездо сменилась волнистой челкой, угольные круги вокруг глаз – легкой синевой. Остались лишь приталенные костюмы, черные ногти и безволосая кожа. Йозефу хотелось быть бледным, как труп, и он решил эту проблему радикально. Начав работать в полиции, он понял, что трупы редко бывают бледными.

- Чего улыбаешься? – добродушно спросила Марина.

- Вспомнил старых друзей, - с теплотой в голосе ответил Йозеф.

- Ну-ну, друзей… - усмехнулась она. - Не верю, что у тебя были друзья, граф Дракула.

- Ладно. Одну подругу.

 В подростковые годы у Йозефа действительно была всего лишь одна подруга – графиня Андреа Медьеши, которая училась в том же пансионе, что и он. Андреа была на голову выше Йозефа и могла сойти за векту. У Йозефа были резкие черты лица, которые совершенно не шли невитам. Карие глаза и горбинка на носу лишь усугубляли ситуацию. Бабушка Симон, мать Рене Ауэрбах, считала такую внешность вульгарной.

 Никто не удивился, когда Андреа начала носить юбку, украшенную булавками, когда она сдружилась с нелюдимым Йозефом и проколола ему ухо. Подчеркивая свой рост, Андреа носила обувь на массивных каблуках. Йозеф не пытался смягчить свои черты лица. На каникулах Андреа и Йозеф часто бродили по городу. Незаметно отлучиться из пансиона удавалось не всегда.

 Получив школьный аттестат, Йозеф поступил в Полицейскую академию. Андреа уехала в Грефсен, столицу Норвегии, и поступила в Норвежский университет искусств. Изредка они обменивались письмами.

- Ну как? Всё еще прямо? – спросила Марина.

- Да, - хмуро ответил Йозеф. Впереди подрагивал зыбкий силуэт грузовика.

 Йозефа не покидало чувство, будто он уже проживал этот день. По обе стороны дороги тянулся знакомый пейзаж: голая почва с островками травы, белоснежные ветряки, желтые цветы кизила… По голубому небу медленно плыли облака.

 Грузовик, как и ожидалось, пропал из виду в Брезовице. Пока Марина беседовала с главой местной полиции в его кабинете, Йозеф сидел на том же месте, что и вчера – в дальнем углу вестибюля, возле кофейного автомата. Он пил дешевый кофе и читал роман "В пшеничных полях". Невит Матиаш, сбежавший от жестокого фермера, прятался на чердаке разграбленного дома и видел сквозь щель между досками, как моравские солдаты-векты вешают на яблоне гражданского. Обнаружив Матиаша, солдаты совершили акт группового насилия. Йозеф механически отметил, что эпизод с казнью был более реалистичным, чем предыдущие гротескные сцены. Возможно, автор в детские годы стал невольным свидетелем чего-то подобного.

- Сказали, что поищут грузовик, - сказала Марина, вернувшись. – Это было пять лет назад, но он мог всплыть где-нибудь еще.

- Номер наверняка фальшивый, -  сказал Йозеф. Он убрал книгу во внутренний карман пальто.

- И номер тоже мог где-нибудь всплыть. На другом транспорте, - утешила его Марина. – Что ты читаешь? Это та книга про концлагерь? 

- Нет. Про невита, который бродяжничает во время войны, - кратко ответил Йозеф. Ему не хотелось вдаваться в подробности.

 Марина отвезла Йозефа к выезду из Брезовицы. Она вновь сидела на бетонном цилиндре, вновь ела донер. Светило солнце, вытягивая тени из дорожных знаков и одиноких деревьев. Йозеф стоял на обочине и пустым взглядом изучал дымчатые силуэты: машины, грузовики, автобусы… Результат оказался таким же, как и вчера. Преступники сменили транспорт, оставшись незамеченными.

 Пока "зенит" ехал в Загреб, Йозеф задремал. В ванной комнате, на вишнево-красном кафеле лежал избитый Виктор Купина с окровавленным ртом. Воздух дышал холодом, глухо и ритмично гремело железо. Йозеф хотел проснуться, но не мог. Что-то сильное и невидимое придавливало его к полу.

1538 год, январь
 
 Виктор притворялся спящим. Повернувшись лицом к стене, укрывшись колючим одеялом, он лежал на раскладном диване. Изредка Виктор приоткрывал глаза, но видел в темноте лишь бледные звезды на голубых обоях гостиной. Это был угол Виктора. Кровать матери стояла в спальне. Там, в окружении пыльных фикусов, дешевых картинок с птицами и узорчатых обоев, Зофка Купина спала и принимала гостей. Она выглядела старше своих лет, но густые темные волосы, карие глаза и резкие черты лица придавали ей странную красоту. Некоторым вектам это нравилось. Один из них, - смугловатый и жилистый, с татуировкой в виде волка на предплечье, - поселился у Зофки в квартире.

Виктор не понимал, как себя вести, поэтому на всякий случай стеснялся и называл его дядей Томеком. Тот лишь посмеивался и трепал Виктора по темным волосам. Когда Виктор просыпался, чтобы пойти в школу, дяди Томека уже не было дома. Когда он заканчивал делать уроки, дядя Томек возвращался со стройки. В такие моменты Виктор старался убрать учебники, потому что дядя Томек любил помогать ему с домашним заданием.

- Если хочешь перейти в пятый класс с четверками, надо постараться, - говорил он Виктору спокойным тоном, будто беседовал с ровесником.

- Я стараюсь, - сконфуженно отвечал Виктор, поправляя очки. Математика ему не давалась.

 Когда Зофка, работавшая в маникюрном салоне, не могла прийти в школу, вместо неё приходил дядя Томек. Виктор догадывался, что ничего хорошего учитель математики не сообщал, но дядя Томек, возвращаясь домой, не кричал, а лишь говорил, что нужно приложить больше стараний. Это был новый опыт.

 Когда ночью из спальни Зофки доносились приглушенные звуки, похожие на стоны раненых животных, Виктор накрывался одеялом и притворялся спящим. Вскоре дядя Томек покидал спальню. Шаркали по линолеуму тапки, стучали деревянные бусины. Дядя Томек скрывался за каскадами занавески, в густой темноте прихожей. На кухне зажигался свет, щелкала зажигалка.

 Заходя в спальню матери, Виктор, в котором уже проснулся дар медиума, пытался сдерживать внутренний взгляд. Иногда он случайно видел то, что совсем не хотел видеть. В других частях квартиры Виктор такого не замечал. Дядя Томек знал про его дар и, находясь в общих комнатах, сдерживал свои порывы.

 Сегодня всё было точно так же. Придавленный одеялом, Виктор сонно разглядывал мерцание звезд на обоях. Глухо тикали часы. Виктору казалось, будто с картинок, которые так нравились Зофке, на него смотрят певчие птицы - черными, как бездна, глазами. За окном подвывал январский ветер. Виктор кутался в одеяло. Воротник шерстяной пижамы натирал шею, вязаные носки кололи кожу.

 Закрыв глаза, Виктор уткнулся носом в подушку. Хрустнул на кухне выключатель, зашаркали тапки. Раздался вкрадчивый шорох деревянных бусин. Виктор услышал, как скрипнули пружины, почувствовал, как прогнулся под чужим весом диван. Кто-то сидел рядом с ним и ничего не говорил.

 Виктор лежал с закрытыми глазами и старался дышать размеренно, с приоткрытым ртом – как спящие люди. Соскользнуло на плечо одеяло, шеи коснулся зябкий воздух. Виктор не шевелился.

- Ты ведь не спишь, Вито, - произнес в темноте хрипловатый, довольный голос.

 Виктор открыл глаза и несмело повернул голову. Сквозь спутанные волосы он видел черный силуэт, сидящий на краю дивана. За его спиной мертвенно поблескивали бледные звезды, неподвижно висели певчие птицы. Черный силуэт сдвинулся с места, поглотив потолок. Темнота опрокинулась на Виктора удушливой волной.

 Зофка любила дядю Томека, поэтому оставила его жить в своей квартире. Виктор пытался сказать ей, что возле его дивана появился черно-белый туман, но Зофка лишь отмахивалась.

Распорядок дня изменился. Просыпаясь, Виктор вслушивался в голоса и шаги. Если у дяди Томека был выходной, Виктор покидал квартиру, не завтракая. После школы он шел гулять с одноклассниками и возвращался позже обычного. Зофка отчитывала его за галстук-бант, комом сунутый в карман, за грязь на форменных шортах из габардина, за испачканные гольфы и ботинки. Дядя Томек молчал и смотрел на Виктора цепким взглядом.

- Я не пущу тебя за стол, пока ты выглядишь, как свинья, - раздраженно говорила Зофка с сигаретой в руке.

 Виктор молча уходил в ванную и запирался там, чтобы отмыться. Он чистил щеткой форму, застирывал гольфы, нехотя расчесывался… Протерев очки, он через силу выходил. Если он запирался в ванной надолго, Зофка начинала злиться.    

 Летом дядя Томек поцеловал другую женщину и уехал с ней в эльске. Узнав об этом, Зофка его выгнала. Лица и имена её новых любовников Виктор даже не пытался запоминать. Когда один из них, полноватый вект по имени Марко, начал жить в квартире Зофки, Виктор не удивился. Обнаружив однажды ночью дядю Марко на краю своего дивана, он тоже не удивился. Пользуясь темнотой, Виктор заглянул в прошлое, чтобы не видеть настоящее. Густая пелена зернистого тумана поглотила гостиную, картинки с птицами, дядю Марко… Кварц, распыленный дядей Томеком, скрыл всё, что здесь происходило и должно было произойти.

 Зофка продолжала ругать Виктора за неопрятный вид. Когда у Виктора на губе вскочил герпес, который так и хотелось почесать зубами, он начал мазать его зубной пастой. Зофка, как и ожидалось, была этим недовольна.

- Сам будешь объяснять соседям, как ты это подхватил, - сказала она, помешивая суп поварешкой. Блестящие темные волосы, сколотые заколкой, волнами спускались на клетчатое платье.

- Они не спросят, - лениво ответил Виктор. Он сидел за кухонным столом и ел хлеб с шоколадным маслом.

- Спросят, обязательно спросят… - с долей злорадства протянула Зофка. – Я вижу, как они на тебя смотрят…

- Правда? – усмехнулся Виктор.

 Зофка не уловила намек. Отложив поварешку на тарелку, она повернулась к Виктору:
- Если мне испортят дверь, виноват в этом будешь ты.

 Виктор смотрел на нее непроницаемым взглядом. Держа в руке надкушенный бутерброд, он спокойно произнес:
- У тебя в прошлом месяце был герпес, ты не забыла? И у дяди Марко тоже.

 Взгляд Зофки похолодел, ожесточился.

- Если сейчас же не уберешься с кухни, я тебя ударю, - глухо произнесла она.

- Да ладно, не кипятись, - улыбнулся Виктор. – Уже ухожу.

 Друзья Виктора взрослели, их увлечения менялись. Они проводили свободное время в заброшенных зданиях: пили пиво, рисовали на стенах и слушали кальде – мрачную, холодную музыку. Внешне они тоже изменились. Начали носить черное, неряшливо укладывать волосы и вульгарно красить глаза. Виктор охотно к ним присоединился: проколол булавкой ухо, купил на базаре узкий костюм, стал красить ногти черным лаком.

 Иногда Виктор появлялся дома лишь для того, чтобы переночевать. Зофка неодобрительно косилась на его взлохмаченную челку, серьгу-пентакль и чокер с полумесяцем. Отдыхая, Виктор гулял с друзьями, а в свободное время подрабатывал расклейщиком объявлений. На заработанные деньги он купил проигрыватель для пластинок. Мать, заметив это, брезгливо поморщилась. Дядя Марко похвалил Виктора за находчивость и сунул ему в ладонь мятую купюру – пять лей.

- Купи себе что-нибудь, Вито, - сказал он, угодливо улыбаясь.

 Изобразив ответную улыбку, Виктор нехотя взял деньги. С одной стороны, это делало его обязанным. С другой стороны, дядя Марко должен был всё компенсировать, и деньги были неплохим вариантом.

 Виктор возвращался всё позже. Однажды его не было три дня. Он гулял с друзьями по торговым домам, дурачился в фотобудках, слонялся по набережной. Первую ночь он провел у друга, чьи родители редко бывали дома, вторую – на чердаке шестиэтажки, третью – в кустах на пустыре. Зофка была в ярости.

- Где ты шлялся, сволочь? Где?! – кричала она, стоя в тесной прихожей.

 Дядя Марко, скрывая неловкость, стоял рядом. Судя по всему, Зофка позвала его для моральной поддержки. 

- Где надо, - лениво ответил Виктор, ковыряя носком ботинка грязный коврик. От Виктора пахло сигаретами, краска под глазами смазалась.

- Посмотри на него, Марко! – воскликнула Зофка. – Посмотри! Лохматый, как чучело, глаза зачернил… Еще эти штаны!

- Ну да, неприлично… - пробормотал дядя Марко. Нервно сжав губы, он разглядывал узкие брюки Виктора.

- Неприлично? Неприлично?.. – повернулась к нему Зофка, угрожающе понижая голос. – И это всё, что ты можешь сказать?

- Думаю, у меня нет права его ругать, - нехотя произнес дядя Марко. – В конце концов, ты ему мать, а я совсем недолго с вами живу…

 Зофка недобро прищурилась. Виктор понял, что про него забыли. Он с усмешкой смотрел на людей, с которыми проживал в одной квартире.

- Тебе это что, нравится? – холодно спросила Зофка, уставившись на дядю Марко снизу вверх, уперев руки в бока.

- Нет, конечно… Это ужасно, - смущенно пробормотал дядя Марко.

- Тебе нравится, что твой пасынок одевается, как уличный фаршак? – продолжила Зофка, злобно прищурившись. – А если я начну так одеваться? Тебе понравится?

- Мам… - осторожно окликнул её Виктор.

- А ты вообще молчи, - она окатила его ледяным взглядом. – Смотреть на тебя тошно. Вырядился, как шлендра…

- Ладно, понял. Мне пора, - равнодушно произнес Виктор. – Вернусь к выходным.

- Вито… - нерешительно окликнул его дядя Марко.

 Виктор вышел из квартиры, закрыл за собой дверь. В приглушенном голосе Зофки нельзя было разобрать слова - лишь гневные интонации.

 "Зря он это сказал. Сейчас она ему навешает", - подумал Виктор, спускаясь вниз. Пахло окурками и сыростью. Квадратная спираль лестницы прижималась к грязно-желтым стенам. За подъездными окнами мерцало синее, как бархат, звездное небо.

 Найти ночлег Виктору не удалось. У подруги в квартире была такая обстановка, что она сама старалась там не ночевать. К другу вернулся с вахты отец-дальнобойщик, который не одобрял друзей сына. Чердак многоэтажки, где Виктор иногда спал, заперли на замок. Вариант с подвалами Виктор отмел: там обычно собирались наркоманы.

 Не зная, чем заняться, он пошел в закусочную. Поужинав донером с газировкой, он побрел на набережную. В Нукловице она была не такой ухоженной, как в центре: песок пестрел окурками, у деревянных шезлонгов валялись бутылки. Освещения не было. Сливаясь с темнотой, Виктор спустился по склону к реке, улегся на шезлонг и задремал.

 Когда Виктор проснулся, он увидел над черными волнами бледный серп луны. На другом берегу одиноко горели окна. Виктор сонно встал, разминая затекшее туловище, побрел вдоль кромки воды. Ботинки вязли в песке, на волнах подрагивало серебро. В далекой темноте сверкали неоновые огни: красные, фиолетовые, зеленые… Легкий ветер доносил до Виктора слабое эхо музыки. Смеялся аккордеон, выл терменвокс. В Красном квартале кипела ночная жизнь.

 Туда, где отдыхали горожане и туристы, Виктор идти не собирался: там его могли арестовать за бродяжничество. Но в жилой части квартала полиция появлялась редко. Консьержей там не было, а чердаки обычно не запирались.

 Виктор брел по безлюдной улице и курил. Тускло горели фонари. На стенах домов из рыжего кирпича подергивались лоскуты объявлений. Изредка проезжали машины, бормотала вдалеке музыка. Виктор шел мимо узких арок и темных переулков. Пахло мусором и подгнившими овощами. На горизонте загорелась пара глаз - фары автомобиля. Виктор курил, стряхивая пепел. Желтые, слепящие круги медленно увеличивались.

 Когда синий “зенит” плавно съехал к обочине, Виктор удивленно остановился. Из приоткрытого окна на него смотрел взрослый вект: гладко выбритый, чуть одутловатый, в серой шляпе. Машина, на которой он ездил, была слишком нормальной для таких мест.

- Чего вам надо? – озадаченно спросил Виктор.

- Хочешь заработать двести лей? – спросил вект. У него был хрипловатый голос курильщика.

- Смотря как… - с опаской ответил Виктор. 

- Я хочу показать тебе один хороший эльске.

 Виктор фальшиво улыбнулся.

- Ладно. Давайте, - произнес он и выбросил окурок на асфальт.

 Вект скрылся в темноте салона, приоткрылась пассажирская дверь. Виктор скользнул внутрь. На приборной панели тлели зеленые огоньки. "Зенит" медленно тронулся с места. Поправив очки, Виктор уставился перед собой. Краем глаза он видел птичий профиль под козырьком шляпы. Вект молчал. Виктор не хотел начинать разговор первым.

 "Если это гардач, просто переночую в участке", - решил он.

- Как тебя зовут? – спросил наконец вект.

- Ниэль, - односложно ответил Виктор.

- Значит, ты Натаниэль?

- Ага.

- Красивое имя.

- Спасибо.

 Неловкий разговор угас так же резко, как и начался. Снаружи расцветал ночной город: ярко горел неон, блестела одежда, мельтешили отражения в зеркальных витринах. Протяжно хохотал аккордеон. Виктор косился в окно, разглядывая незнакомый ему мир. Полуголая брюнетка улыбалась прохожему, пытаясь привлечь его внимание. У входа в визером зазывала посетителей татуированная девушка. Возле малехауза, под вереницей непристойных афиш, курил тощий невит в шортах и прозрачной рубашке. Зеленые отсветы на волосах и лице придавали ему нездоровый вид.

 Смутившись, Виктор опустил взгляд. Чем больше он замечал, тем сильнее сомневался в собственном решении. “Зенит” свернул на боковую улицу. В цветастом полумраке блестели яркие фасады эльске, зеркальные статуи, пестрые витражи.

 “Зенит” скользнул в переулок. Миновав кованый забор, он остановился на парковке перед эльске, залитой бледно-голубым светом вывески. Виктор молча ждал. Он понимал, что нужно что-то сказать, но совершенно не представлял, что говорят в таких случаях.

 Вект заглушил мотор. Виктор неуверенно вышел из машины. Всё было излишне реальным, практически ненастоящим. Тонул в сирени приземистый эльске цвета черники. Над бетонным крыльцом горела курсивом неоновая надпись – "Полярная звезда". Сладковато-удушливый воздух был густым, как смола.

- Пойдем, Ниэль, - сказал вект, положив руку Виктору на плечо.

 Замявшись, Виктор позволил себя увести. Он машинально заглянул в прошлое, но увидел лишь плотный черно-белый туман. Виктор моргнул, и туман исчез. Со стороны главной улицы доносились обрывки музыки.

 В вестибюле было темно и тесно. На фиолетовых стенах висели голубые светильники - острые восьмиконечные звезды. Вект подвел Виктора к стойке портье. Узорчатое стекло мешало что-либо рассмотреть. Сквозь небольшую прорезь внизу Виктор видел лишь синеватую кисть руки.

- Чем могу помочь? – вежливо спросил молодой портье.

- Комната, на час, - лаконично сказал вект.

 Синеватая рука забрала купюру и скрылась в мертвенном полумраке. Виктор несмело оглянулся. В одном из зеркал отражалась спина векта: серый пиджак, голая полоса шеи, черные волосы под шляпой. В зеркале пониже Виктор увидел бледное лицо с темными кругами вокруг глаз, с жирным контуром очков. Виктор осознал, что это его собственное лицо.

- Десятый номер, - произнес портье, положив на стойку ключ.

 Ничего не говоря, вект повел Виктора в синюшную тьму. Пахло пылью, сигаретами и дешевым ароматизатором. На темных дверях номеров тускло поблескивали цифры. Виктор попытался запахнуть и без того застегнутый пиджак, зачем-то стал придерживать его рукой.

 Вект остановился, щелкнул замок. Дверь приоткрылась, и Виктора мягко подтолкнули, заводя в темноту. На темных стенах вспыхнули голубые звезды. В зеркалах над кроватью Виктор вновь увидел векта. Сняв пиджак и шляпу, вект покинул отражение. Осталось лишь синеватое лицо Виктора: бескровное, с темными провалами глаз, неряшливой копной темных волос…

 Вект ушел через полчаса, оставив на тумбочке стопку мелких купюр. Включив обычный свет, который придавал номеру жалкий вид, Виктор принял душ. Натянув мятую одежду, он выскользнул в коридор и осторожно покинул эльске. Почему-то Виктору не хотелось, чтобы портье его заметил.

 Добираться домой пришлось темными переулками. В какой-то момент Виктор заблудился, но утренний свет застал его уже в Нукловице. Зайдя в кафану, Виктор жадно съел треть бурека - слоеного пирога с мясом, а остаток забрал с собой. Он потратил всего две леи.

 Когда Виктор вернулся в квартиру, Зофка уже не злилась. Пахло жареной картошкой. Сидя за кухонным столом, Зофка курила и читала любовный роман. Виктора она встретила спокойным, уставшим взглядом.

- Что это? – спросила она, глядя на бумажный пакет.  

- Бурек, - ответил Виктор.

- Понятно, - отрешенно сказала Зофка. Стряхнув пепел в розовую ракушку, она вновь уткнулась в книгу.

 Виктор разулся и ушел в гостиную. Проверил стол, за которым раньше делал уроки. Пластинки и проигрыватель были на месте - Зофка ничего не выбросила. Облегченно вздохнув, Виктор спрятал купюры в обивке дивана. Нельзя было допустить, чтобы Зофка нашла эти деньги. Это была треть того, что она зарабатывала в месяц.

1554 год, апрель
 
 Солнечный свет проникал в кабинет сквозь открытые жалюзи. Марины не было, Йозеф печатал отчет. Стрекотали клавиши, щелкала каретка. Йозеф пытался сосредоточиться, но неизбежно вспоминал, как безголовый вект укладывал связанного Купину в узкий шкаф.

"Если они нужны были преступникам живыми, они и сейчас могут быть живы, - промелькнула у Йозефа мысль. – Возможно, не только они…"

 Скрипнула дверь, вернулась Марина. Она хмуро сказала:
- Связалась с Европолом. Пообещали сообщить, если что-нибудь найдут.

- Но есть и плохая новость, да? – догадался Йозеф.

- Еще какая, - поморщилась Марина. – Вукша выделил нам помощника.

 Йозеф вопросительно вскинул бровь.

- Иногда нам будет помогать Барток из Отдела нравов, - с неприязнью сказала Марина. - Потому что он хорошо знает Красный квартал.

- Еще бы… - усмехнулся Йозеф.

Марина укоризненно посмотрела на него.

- Понял, больше не буду, - покорно сдался Йозеф. – Но ты только подумай…

- Если он будет тебя провоцировать - игнорируй его.

- Я обычно так и делаю. С моей стороны проблем не будет.

 Адам Барток, сорокалетний детектив из Отдела нравов, не отличался трудолюбием, но имел в Красном квартале столько информаторов, что это позволяло ему без труда раскрывать дела. Йозефу не хотелось представлять, при каких обстоятельствах Барток завербовал этих информаторов.

- И вот ещё что… Журналисты пронюхали о расследовании, - сказала Марина. - “Загреб-Экспресс” напечатал статью про Бабича.

- Иного я от них не ожидал.

- Про тебя тоже пишут. Они в восторге от того, что исчезновение порнографа расследует граф-полицейский.

- Который переспал с половиной Загреба, - холодно добавил Йозеф.

- Они выражаются иначе, - с усмешкой сказала Марина. - Называют тебя человеком свободных нравов.

- Не вижу разницы.

 Внимание прессы было неизбежным. Пару раз в год желтые газеты писали про Йозефа Ауэрбаха, упоминая инструктора по стрельбе, развод с Николь Семберац и любовь к барам, куда ходили простолюдины. Впрочем, всё ограничивалось сплетнями. Личные данные журналисты не разглашали, опасаясь Рене Ауэрбах и судебных исков.

- Заканчивай с отчетом, - сказала Марина. - Поедем к матери Купины.

- Ты уверена, что я там нужен? - озадаченно спросил Йозеф. - Ты же хотела просто поговорить с ней.

- Мне нужно, чтобы ты незаметно осмотрел квартиру, пока я буду это делать, - объяснила Марина. - Если увидишь что-нибудь странное - дай мне знать.

- Сомневаюсь, что похититель был знаком с его матерью.

- Я не об этом. У этой женщины было много сожителей.

- Купина фигурировал в каких-нибудь делах как потерпевший? - спросил Йозеф, нахмурившись.

- В том-то и дело, что нет, - горько усмехнулась Марина. – Не забудь перекусить. Нам потом еще в Вуковину ехать.

 Зофка Купина проживала в Нукловице - квартале, который жители Загреба называли Клоповником. Центром Нукловицы был уличный базар. Его обступали кирпичные шестиэтажки: пятнисто-коричневые, грязно-белые, бледно-зеленые. На окраинах Нукловицы зарастали сорняками пустыри. Там, на заброшенных стройках проводили свободное время местные подростки.

 Марина припарковалась возле дома из рыжего кирпича, напротив одного из подъездов. Йозеф вышел на тротуар и осмотрелся. На детской площадке курили морке, под окнами домов росли высокие березы. Йозеф перевел взгляд на подъезд, где прошло детство Виктора Купины. С бетонного козырька облезала зеленая краска, деревянная дверь пестрела язычками объявлений.

- Неудивительно, что Купина переехал в Красный квартал, - сказал Йозеф.

- Ага. Та еще дыра, - согласилась Марина.

 В прокуренном подъезде не было лифта, удушливо пахло сыростью. Шахматная плитка на полу была серой от въевшейся грязи. Марина поднималась по лестнице. Бесконечно тянулись желтые стены, покрытые замазанными трещинами. Йозеф шел за Мариной, скрывая одышку: он часто играл в классический теннис, но слишком много курил.

 На третьем этаже Марина остановилась у двери, обитой серым дерматином. В квартире, как хриплая канарейка, защебетал звонок. Марина ждала, держа руки в карманах плаща. Йозеф стоял чуть позади. На полу лежали две тени в шляпах.

- А вы еще кто? – донесся из квартиры недовольный женский голос.

- Полиция Загреба, детектив Вранич, - сказала Марина и поднесла жетон к дверному глазку.

 Лязгнул замок. Из-за двери выглянула женщина за сорок: болезненно худая, с распущенными волосами, одетая в желтое клетчатое платье. От невольного узнавания у Йозефа заныло в груди. Темные, чуть волнистые волосы, карие глаза, хищный нос с легкой горбинкой… Виктор Купина из фильмов “Потерянного рая” был молодой копией своей матери.

- Ну и что он натворил? – угрюмо спросила Зофка.

- Кто?

- Мой сын. Тео, Мортен или как его там…

- Виктор Купина. Тео. Мортен Линд, - поправила её Марина.

- Значит, вы эти фильмы тоже видели? Какой позор… Ладно, проходите.

 Оказавшись в тесной прихожей, Йозеф осмотрелся. Планировка была типовая: раздельный санузел, кухня с круглым столом, гостиная с арочным проемом. В проеме тускло мерцала занавеска из прозрачных бусин. На синих обоях прихожей поблескивали созвездия. Зофка встала у стены, возле вешалки, на которой висело бежевое пальто.

- Вам не нравятся фильмы, в которых снимался ваш сын? – спросила Марина. Она стояла возле полки с обувью, на полосатом коврике.

- Когда он спал с вектами в эльске, это хотя бы оставалось в прошлом, - брезгливо поморщилась Зофка. - А потом он снялся в этом мерзком фильме про пытки, и теперь это может увидеть каждый.

- И еще в трех фильмах, - бесстрастно напомнила Марина.

 Изображая задумчивость, Йозеф осторожно изучал прошлое. Он не хотел, чтобы Зофка заметила его стеклянный взгляд, который гражданские называли “мертвым взглядом”.

- Даже не напоминайте, - скривилась Зофка. – Так унижаться за деньги… Соседи до сих пор об этом говорят.

 Йозеф осматривал прихожую. Прошлое, в котором жил Виктор Купина, выглядело иначе. Голубые обои со звездами, занавеска из деревянных бусин…

- Когда вы в последний раз видели Виктора? – спросила Марина.

- Давно… Лет шесть назад. Он приходил, чтобы похвастаться. Показывал кассету.

- И вам не захотелось узнать, всё ли у него в порядке?

- А зачем? – с холодным возмущением спросила Зофка. – Он сам выбрал такую профессию.

- Что об этом думает отец Виктора?

 Замявшись, Зофка покраснела и опустила взгляд.

- Не знаю… - буркнула она. – Я не знаю, кто его отец, понятно?

 Йозеф погружался все глубже. По узкой прихожей ходила Зофка – то в кухню, то из кухни. Возвращался из школы Виктор: лет девяти, аккуратно причесанный, одетый в серую школьную форму. Снимали грязные ботинки мужчины – векты рабочих профессий.

- Виктор часто к вам приходил? - спросила Марина.

- Пару раз, - мрачно сказала Зофка. - Сначала приперся после работы, чтобы меня опозорить. В прозрачной рубашке и кожаных шортах. Потом приходил и хвастался, что снялся в кино. Но вы и сами знаете, что это было за кино.

 Йозеф поправил шляпу, чтобы Зофка не заметила его стеклянный взгляд. Один из вектов остался жить в квартире. Он ходил курить на кухню, закусывал пиво сыром-косичкой. Десятилетний Виктор возвращался из школы и стеснительно здоровался с вектом, если тот был дома.

- Здравствуйте, дядя Томек, - тихо говорил он.

- Привет, Вито, - говорил вект и трепал его по темным волосам. Виктор молча, немного стесняясь, приглаживал прическу.

- Не очень-то он вас любил, - подметила Марина.

- Это еще мягко сказано, - нахмурилась Зофка. – Так почему вы пришли? Что он сделал?

- Ваш сын, Виктор Купина… - начала Марина.

- А куда это он смотрит? – с подозрением в голосе спросила Зофка.

 Йозеф смотрел в гостиную. Его окружала рыхлая ночная темнота. Дядя Томек вышел из кухни, зашелестели деревянные бусины. В углу гостиной, за густой пеленой из зернистого тумана скрипнул диван.

- Ты ведь не спишь, Вито… - донесся до Йозефа приглушенный мужской голос. Йозеф стиснул зубы.

- Что там такое? Что происходит? – нервно спросила Зофка.

- Вот сейчас мы у него и узнаем. Йозеф, что там?

- Вект. Лет тридцати, жилистый, волк на правом предплечье… - отрешенно перечислил Йозеф. – Кто это?

- Это Томек. Он жил со мной когда-то давно… - опасливо произнесла Зофка, глядя на Марину. – А почему он про него спрашивает?

- Мне нужно осмотреть гостиную, - произнес Йозеф, отрешенно глядя сквозь занавеску из бусин.

- Побудьте пока здесь, доамна, - приказала Марина. Зофка молча отступила к стене.

Йозеф раздвинул занавеску руками и прошел в гостиную. Дробно застучало стекло, тихо зашуршало дерево. Йозеф смотрел в угол - туда, где стоял красный горшок с фикусом. В плотном тумане прошлого Йозеф видел то, что предпочел бы не видеть.

- В углу стоит фикус. Что там было раньше? – раздался голос Марины.

- Диван. Там спал Вито… - нерешительно ответила Зофка.

 Йозеф смотрел туда, где взрослел Виктор Купина. Становясь неряшливее, он медленно превращался в морке. Начесывал челку, размазывал вокруг глаз черный карандаш, красил ногти…

- Еще один вект. Полноватый, светлые волосы, - отстраненно произнес Йозеф. – Кто это?

- Марко?.. Мы жили вместе… - пробормотала Зофка. – Что там такое, доамна?

- Не знаю. Домнул медиум сам расскажет, когда закончит.

- Мне нужно проверить спальню, - произнес Йозеф.

- Спальню?.. Зачем? – вскинулась Зофка.

- Не волнуйтесь, - успокоила её Марина. – Обстоятельства, не имеющие отношения к делу, медиумы в отчет не вносят.

- К какому делу? – встревоженно спросила Зофка.

 Йозеф пересек гостиную, вошел в спальню. Сгустился призрачный полумрак, поглотив картинки с птицами и цветы в горшках. На двуспальной кровати, под пышным одеялом с розами спала Зофка – посапывая, уткнувшись носом в подушку. На полу валялся фиолетовый пеньюар из дешевой ткани. Из гостиной доносился еле слышный шепот.

 Йозеф выпрямился, темнота отступила. В полуденном свете мерцали на обоях созвездия, влажно блестели фикусы, цвела герань. Устало выдохнув, Йозеф вернулся в коридор. Побледневшая Зофка стояла возле вешалки, нервно сцепив пальцы. Марина вопросительно посмотрела на Йозефа.

- Она ничего не слышала, - кратко сообщил Йозеф. Марина кивнула: она его поняла.

- Чего я не слышала? Что там такое, доамна?..

- Первый сожитель, о котором я спросил… - сказал Йозеф и замялся, подбирая формулировку. - Совершил преступление против детства. Это происходило, когда гражданка Купина спала или отсутствовала.

 Зофка замерла, побледнела. У нее подрагивала губа.

- Второго сожителя это тоже касается, - мрачно добавил Йозеф.

- Это… Я не… - пробормотала Зофка, поочередно глядя на них.

- Мне придется вас допросить. Пройдемте в гостиную, - сказала Марина.

 Положив руку Зофке на плечо, она направила её к занавеске из бус. Зофка шла механически, едва переставляя ноги. Йозеф проводил ее тяжелым взглядом.

- Осмотри пока другие комнаты, - приказала ему Марина.

 "Громко сказано", - подумал Йозеф.

 В ванной, затянутой слабым туманом, не происходило ничего незаконного. В туалете не бывало больше одного человека. На кухне принимали пищу, курили и мелочно ругались. Йозеф вернулся к Марине с нулевым результатом и был этому рад.

 Когда Зофка закрывала за ними дверь, у нее были опухшие, покрасневшие от слез глаза. Холодно с ней попрощавшись, Марина пошла вниз. Следуя за ней, Йозеф не удержался и заглянул в прошлое. Ему навстречу лениво поднимался призрачный Виктор: лет пятнадцати, одетый в черное, с сигаретой в руках. Отведя взгляд, Йозеф стряхнул видение.

 В общем дворе щебетали воробьи. Солнечный свет лежал на асфальте и деревьях липкой пленкой. Марина молча завела мотор. Йозеф закурил. Марина задумчиво смотрела вдаль. Йозефу казалось, будто его сейчас стошнит.

- Теперь мы поедем в Вуковину, - сказала Марина. – Запиши детали, чтобы не запутаться. Кто знает, что от нас припрятала семья Пташека.

- А кто они?

- Она. Мать, - безрадостно усмехнулась Марина. – Очень религиозная векта, которая всю жизнь прожила в деревне.

- Думаешь, там тоже что-то произошло?

- Пташек уехал в Загреб сразу же, как получил паспорт. Поступать никуда не стал, - сказала Марина. – Полгода работал официантом в закусочной.

- А потом?

- Потом пропал с радаров. Кем он в итоге стал, ты уже знаешь.

1543 год, июль
 
 Тихая улица тонула в солнце. Виктор, одетый в черный костюм, шел мимо старых трехэтажных домов. Руку оттягивал тяжелый чемодан. В чердачных окнах ворковали голуби, на желтой штукатурке трепетали объявления. В округлых арках подъездов клубился полумрак. По бокам от них, за коваными заборами цвел в крохотных садах шиповник.

Виктор знал, что в каждом из этих садов есть дверь, ведущая в подвальную квартиру. Он сам снял недавно такую квартиру и шел теперь именно туда. Аренда стоила триста лей. За прошедший год Виктору удалось накопить четыре тысячи.

 Каждую ночь он бродил по жилым улицам Красного квартала, надеясь, что его снова заметят. Это сработало. Вот только не все были готовы платить по двести лей. Виктор, он же Тео, обычно получал по сто лей, иногда и вовсе по пятьдесят. Надеясь выделиться, он покрасил волосы в рыжий. Это тоже сработало: векты почему-то считали, что к рыжим волосам прилагается пылкий темперамент.

 "Вроде взрослый, а такой болван", - думал иногда Виктор про одного из вектов, а потом навсегда о нем забывал.

 Квартира, которую он снял, находилась в Красном квартале, в подвале старого дома. Угол, где стояла кровать, был слишком темным, единственное окно в кухне - слишком маленьким. Чтобы попасть в квартиру, нужно было отпереть калитку сада и железную дверь в боковой стене крыльца. Виктору нравилось, что теперь у него есть собственный сад.  

 Ворковали голуби. Виктор свернул за угол и увидел знакомый забор, увитый плющом. Он ускорил шаг. Скрипнула калитка, качнулись желтые цветы. На уровне земли блеснуло узкое окно, забранное ажурной решеткой. Виктор открыл дверь и скрылся в квартире, где он мог спокойно спать.

 Синие стены казались в полумраке черными. На полу лежало хрупкое пятно света. Тихо гудел холодильник, тикали часы. У обеденного стола, обозначая границу между кухней и спальней, стояла пестрая ширма с восточными узорами.

 Виктор разулся, исчез за ширмой. Снял пиджак и лег на узкую кровать. Скрипнули пружины. Краем глаза Виктор видел три рыжих пятна - его волосы в зеркалах трюмо. Он закрыл глаза, поддавшись дреме. Ему казалось, будто он живет в аквариуме, который накрыли тканью, и теперь сквозь неё пробивается бледный свет внешнего мира.

 Проснулся Виктор в пять часов вечера. Нехотя встав, он побрел в ванную комнату - тесный чулан с душем. Стиральной машины не было, но Виктора это устраивало. Он стирал вещи в дешевой прачечной за углом.

 Сонно стоя у раковины, Виктор смотрел в зеркало и завивал плойкой челку. Тускло поблескивал кафель, мерцала в ухе серьга. Размазав вокруг глаз черный карандаш, Виктор надел очки. Мало кто на улице носил очки, и это тоже выделяло его из толпы.

 Скрипнули дверцы платяного шкафа. Виктор сидел на краю кровати и одевался в черное. Под прозрачной тканью рубашки блестели застежки портупеи. Виктор надел шорты из винила, капроновые гольфы с сетчатой полосой, лакированные ботинки без шнурков. На улице медленно темнело.

 Виктор работал на перекрестке, где было много юношей, похожих на него, где моргали цветными огнями бары и эльске. Обычно Виктору попадались бесхитростные мужчины с простыми желаниями. Сценарий был одинаков, но заканчивался по-разному: в безлюдных переулках, в чужих автомобилях, в дешевых эльске… Квартир Виктор избегал.

 Некоторые векты, которым нравились медиумы, просили показать "мертвый взгляд". Виктора такой вариант устраивал: можно было не изображать вовлеченность. О том, почему вектам нравились невиты с таким взглядом, он предпочитал не думать.

 Векты с полицейскими жетонами не платили, но попадались редко. Часто встречались садисты, которые просили не скрывать дискомфорт. Это давалось Виктору легче, чем притворство. К тому же, это считалось особой услугой и стоило дороже. С садистами Виктор всегда находил общий язык. 

 В конце лета его впервые заметила женщина. Это произошло на исходе ночи, когда Виктор стоял возле бара и курил под дорожным знаком. На асфальт падали красные отсветы вывески. Темно-сизое небо медленно бледнело. Цокали каблуки, гудела толпа, развязно хрипел аккордеон.

 Когда на обочине остановился черный “сириус” с тонированными окнами, Виктор удивился. Настолько дорогие машины появлялись здесь редко. Опустилось стекло. На пассажирском сиденье курил невит - щуплый, похожий на галку брюнет в блестящей фиолетовой рубашке. За рулем сидела векта, взрослая блондинка в коричневом пиджаке. На лацкане мерцала тяжелая брошь.

- Работаешь, дружок? – спросила она. – Не волнуйся. Я буду просто смотреть.

- Двести лей в час, - сказал Виктор. – Если меня будут бить, то триста.

- Отлично… - сверкнула глазами векта. – Получишь шестьсот.

 Виктор улыбнулся, но ему стало не по себе. Скорее всего, векте действительно нравилось смотреть – таких было много. Но ему не хотелось узнавать, за что именно векта предлагает шестьсот лей. Либо у неё водились деньги, либо она хотела чего-то необычного. Последнее не всегда хорошо заканчивалось.

- Шестьсот? – переспросил Виктор.

- Ага. И тебе, и ему, - объяснила векта, кивком указав на невита. – Если что, я доплачу.

- Да давай, поехали уже… - с улыбкой произнес невит сквозь зубы.

 Виктор медлил. Векта выжидающе смотрела на него. Бросив окурок на тротуар, Виктор шаркнул по нему ботинком и сел на заднее сиденье. Векта улыбнулась ему через зеркало заднего вида.

 Эльске, который она выбрала, выглядел дорого. Незаметно осмотрев номер в красных тонах, Виктор увидел лишь густой черно-белый туман. В этом месте следили за приватностью.

 Через три часа векта высадила Виктора и Лорана возле бильярдной. Небо было сизым, близился рассвет. Тихо играла музыка, пьяно бродили одинокие люди. Лоран нервно щелкал зажигалкой, пытаясь закурить. Виктор устало смотрел вдаль. Ныла челюсть, саднили колени, болели запястья. В кармане шортов лежали восемь сотенных купюр – ровных, хрустящих, пахнущих чернилами.

- Боги, какой ты параноик… - с досадой произнес Лоран, когда сигарета наконец зажглась. – Боялся, что она тебя деньгами закидает?

- Я всего лишь соблюдаю осторожность.

- Она, блин, чуть не уехала, пока ты телился, - сказал Лоран, выдыхая дым в сторону.

- Тебе-то что? Она бы все равно нашла второго.

 Лоран промолчал. Затянувшись, он с опаской посмотрел на Виктора:
- Взгляд у тебя, конечно, жуткий… Ты правда, что ли, медиум?

- Ага. Знаю больше, чем хотелось бы, - криво улыбнулся Виктор. -Я пойду домой. Устал.

- Ладно, пока… Может, еще пересечемся.

 Проснувшись на следующий день, ближе к вечеру, Виктор решил не идти на работу. Сложив грязную одежду в холщовую сумку, он отправился в прачечную - тесную и прокуренную, напоминающую короб. Людей не было. Глухо гудела одна из стиральных машин. Запустив стирку, Виктор сел спиной к окну, на пластиковое сиденье. Из кармана пиджака он достал небольшую книгу - детектив в мягкой обложке.

 Полицейский прятался в темных подъездах, фотографировал окно дешевого мотеля, освещал фонарем труп в углу комнаты. Краем глаза Виктор заметил, что в прачечную вошла нева - блондинка в синем платье. Переложив свою одежду в сушилку, нева села возле входа и достала из сумки любовный роман.

Виктор нахмурился. Решив не смотреть на неву, он перевернул страницу. Труп в углу оказался членом банды, которого полицейский все это время считал главным подозреваемым.

 Щелкнула стиральная машина. Оставив книгу на сиденье, Виктор переложил одежду в сушилку и вернулся обратно. Он сел, закинув ногу на ногу, поправил очки и вдруг заметил, что нева смотрит на него - с неожиданной брезгливостью, будто на таракана. Виктор сразу все понял. Нева увидела, что именно он стирал.

 "Такую рожу кривит, будто сама здесь не живет", - равнодушно подумал Виктор.

 Осенью стало зябко. Виктору пришлось идти на рынок за теплой одеждой. Он купил узкие брюки со змеиным узором и короткий виниловый плащ, но все равно простыл. Через две недели, заметив во рту желтый налет, Виктор сходил к врачу. Это была не простуда.

 “Всего лишь хламидии. Могло быть и хуже”, - подумал он.

 Слякотный ноябрь разогнал гуляк, доходы снизились. Если начинался дождь, Виктор уходил греться в ближайшую кафану. Когда дождь заканчивался, Виктор возвращался на улицу.

Зима выдалась теплой. Снег шел часто, но быстро таял, образуя грязные лужи. Клиентов не прибавилось. Выйдя в очередной раз на работу, Виктор вновь столкнулся с простоем и несколько часов провел в кафане. Ночь была в самом разгаре, но улица пустовала. Выбросив смятый стаканчик в урну, Виктор покинул кафану. До рассвета оставалось четыре часа. Еще был шанс кого-нибудь выцепить.

 Виктор неспешно шел по тротуару. Поблескивая очками, выдыхая теплый пар, он цеплялся развязным взглядом за проезжающие машины, но никто не останавливался. Устав притворяться, Виктор пнул пивную банку. Банка отлетела на обочину и упала в лужу.

- Работаешь, котик? – раздался голос у него за спиной.

 Вздрогнув от неожиданности, Виктор обернулся и изобразил улыбку. Перед ним стоял вект, похожий на клерка: в темном пальто и шляпе, чисто выбритый, с мясистым лицом. Вокруг шеи было обвязано узорчатое кашне. Виктор приободрился. Такие клиенты обычно не скупились.  

- Конечно, домнул, - с улыбкой сказал он. – Чего хотите?

- Ничего серьезного. Просто развлечься, - усмехнулся вект. Его взгляд остался холодным.

 "Гардач? Вроде не похож… Садист? Похож. Но не совсем…" – озадаченно думал Виктор.

- Неподалеку есть эльске. Мрачный такой, вам понравится, - сказал он, глядя на векта снизу вверх. Ответ должен был все прояснить.

- Мне не нравятся эльске. Поехали лучше ко мне. Я живу в Грижичах.

- Извините, домнул. Мне нельзя покидать квартал, - с вежливой улыбкой произнес Виктор.

 Грижичи были благополучным районом, но находились на другом берегу. Что-то подсказывало Виктору, что лучше туда не ехать – даже за большие деньги.

- Уверен? Я доплачу, - продолжил вект, разглядывая его. – Ты как раз в моем вкусе. Люблю рыжих.

- Не могу, домнул. Меня оштрафуют. Я, типа, и так накосячил, - виновато произнес Виктор, разговаривая на уличный манер. Он знал, что некоторых клиентов такое отталкивает.

- Жаль… - разочарованно произнес вект. – Ладно. Удачи тебе.

 Развернувшись, он пошел обратно - так же бесшумно, как и появился. Проехала машина, окатив светом фар влажную дорогу. Вект шел туда, где мерцала зеленым неоном бильярдная. Когда вект скрылся в бильярдной, Виктор облегченно вздохнул. Развернувшись, он побрел к перекрестку, где ему обычно везло.

 Так и вышло. Виктор получил пятьдесят лей от студента, который повел его в кабинку общественного туалета. Двести заплатил вект, который поехал с Виктором в эльске. Еще сто – таксист, уединившийся с ним в автомобиле. Было четыре утра. В темном небе мерцали холодные звезды. Утомившись, Виктор побрел в сторону дома. Ему хотелось поужинать и лечь спать.

 Тускло светили фонари, в окнах блестела новогодняя мишура. Виктор шел, пряча голову под капюшоном, грея руки в карманах плаща. Лишь изредка он замечал прохожих - одиноких проституток и уставших вектов.

 До дома оставалось десять минут, когда из-за перекрестка выскользнул черно-белый капот. Не желая сталкиваться с полицией, Виктор быстро свернул в темный переулок, где его блестящий плащ не так бросался в глаза. На кирпичных стенах висели размокшие объявления и обрывки плакатов. Под ботинками хлюпала слякоть. Впереди смутно виднелись баки для мусора, похожие на граненые стаканы.

 Виктора резко ударило в спину, швырнуло на землю. Опрокинулся переулок, перехватило дыхание. Виктор уперся ослабшей рукой во влажный асфальт, но ладонь соскользнула - он ударился лбом. Очки сползли на кончик носа, стекла затуманились.

- Иди сюда, рыжая блядь, - прорвался сквозь гул в ушах знакомый голос.

 Виктор потянулся к карману за ножом. Его схватили за ворот, перевернули, ударили кулаком по лицу. В глазах побелело. Виктор разглядел в темноте узорчатое кашне.

- Не надо, домнул! – сдавленно вскрикнул он, заслонившись рукой. – Я вам по-хорошему…

 Договорить не получилось – вект снова ударил его по лицу. Лязгнули зубы, рот наполнился привкусом металла. Виктор обмяк и перестал сопротивляться. Проще было перетерпеть векта, как стихийное бедствие, чем вступать с ним в неравную драку.

 Вект покинул переулок тихо, почти бесшумно. Опираясь рукой об стену, Виктор нетвердо встал. Он поправил очки, застегнул сбившуюся одежду, проверил карманы. Деньги были на месте: векта они не интересовали.

 Машинально вытерев лицо ладонью, Виктор поковылял в прежнем направлении. Нужно было умыться и привести себя в порядок. Ближайший туалет располагался неподалеку, в неуютном сквере с голыми деревьями. Ввалившись туда, Виктор дрожащими руками смыл кровь с лица. Розоватая вода закручивалась спиралью, исчезала в черноте слива. Намочив ладони, Виктор отряхнул брюки и плащ. Брюки стерлись на коленях при падении. Плащ поцарапался.

 "Вот же сука…" – злобно подумал Виктор. Невольно вспомнилось, как упиралась в живот холодная крышка мусорного бака. Саднила кожа на затылке, болела заломленная рука.

 Оскалившись, Виктор резко повернул кран и выключил воду. Повисла гулкая тишина. Пахло хлоркой и влажным кафелем. Медленно выдохнув, Виктор успокоился и посмотрел в зеркало. Нос слегка покраснел, начал распухать. Из трещины на раздувшейся губе сочилась сукровица.

 Вернувшись домой, Виктор достал из морозилки кусок мяса и приложил его к носу. Пока мясо оттаивало, Виктор сидел за обеденным столом и курил. Манжета прозрачной рубашки намокла от влаги. Когда холод исчез, Виктор ушел в ванную. Нужно было смыть с себя грязь и обработать раны.

 Поспать не удалось. Утром Виктор проснулся из-за того, что кто-то сел на край его кровати, скрипнув пружинами. Однако, проснувшись еще раз, Виктор понял, что это был всего лишь сон во сне. Перестав об этом думать, он уткнулся лицом в подушку, но заснуть так и не смог. Он лишь урывками дремал.

 "Никакой работы сегодня, - мрачно подумал Виктор. – Завтра, возможно, тоже…".

 После садистов у него нередко оставались синяки, которые привлекали других садистов: в их глазах это считалось плюсом, а не минусом. Одна векта как-то сказала Виктору, что синяки придают жертве трогательный вид. Но те синяки, которые были у него сейчас, могли привлечь лишь непредсказуемых ублюдков – таких же, как вект, который их оставил.

 Виктор решил никуда не идти: ни сегодня, ни завтра, ни послезавтра. Так прошла неделя. Проснувшись в очередной раз ближе к полуночи, Виктор пожарил яичницу и с трудом запихнул её в себя. Перспективы не радовали. Нужно было искать другое место.

 Надев обычный костюм, Виктор кое-как замазал синяки. Спрятавшись под шляпой и пальто, он вышел из квартиры. В крохотном саду мокли листья, опавшие осенью. Красные плоды шиповника напоминали капли крови. Заперев дверь и калитку, Виктор отправился в бар за углом. Ему нужно было расслабиться.

 Бар "Черешня" тоже находился в подвале. Над распахнутыми дверями светилась красно-зеленым неоновая вишня. Вниз, в багровую дымку, тянулись бетонные ступени, сползали по стенам приваренные перила.

 Осторожно спустившись, Виктор оказался в темно-красном, прокуренном полумраке. По шахматной клетке пола и вишневым стенам лениво ползали кляксы цветомузыки: синие, зеленые, голубые… Музыкальный автомат переливался радужными огнями, играя заунывное хоппе. Курили за столиками люди, похожие на призраков.

 Заказав "лунный камень", Виктор пошел со стаканом в угол, на свободное место. В дешевой пепельнице валялись окурки. Виктор припал к стакану и сделал большой глоток. Горло обожгло смесью ракии и голубого ликера. Нервно выдохнув, Виктор закурил.

 "Не месяц, а кошмар", - удрученно подумал он.

 Когда стакан опустел, Виктор заказал еще один. Люди приходили и уходили, бармен равнодушно смешивал коктейли. Виктор бездумно наблюдал за тем, как ползают по стенам пестрые пятна света. Он радовался, что в полумраке его никто не видит.

- Тео? – спросил тихий, осторожный голос.

 Виктор повернул голову. Возле его столика, держа в руках шляпу, стоял молодой невит в бежевом пальто, с темными волнистыми волосами. Чертами лица невит напоминал галку.

- Лоран?.. – удивленно посмотрел на него Виктор.

- Да. Но вообще меня зовут Абель. Выглядишь паршиво.

- Нарвался на психа, - кратко объяснил Виктор.

 Неловко переступив с ноги на ногу, Абель сел напротив. Без серых кругов вокруг глаз, яркой рубашки и коротких шортов Лорана было не узнать. Виктору казалось, будто перед ним сидит другой человек. Он вспомнил, что Абель тоже не сразу его узнал.

- Как тебя, кстати, зовут? На самом деле?

- Вито.

- Как у тебя в целом дела? Если не считать психа?

- Помаленьку, - поморщился Виктор. – Придется теперь менять улицу, чтобы снова на него не напороться.

- У него есть шрам на щеке? – спросил вдруг Абель.

- Шрам?

- Ага. Тонкий и длинный.

- Да вроде нет.

- Просто у нас в гостинице недавно был один тип со шрамом, - нахмурился Абель. – Связал новенького и целый час на него таращился. А потом избил. Ив сказал, что его больше не пустят.

- Ив? – переспросил Виктор.

- Точно, ты же не в курсе… Короче, я сейчас работаю в гостинице. Ив это хозяин гостиницы. Он давно работал, лет двадцать назад. Тогда вообще ужас был.

- Погоди, я запутался, - честно признался Виктор. – Ты работаешь в гостинице?

- Да, уже три месяца. Если не селиться у них, то все нормально. Если поселиться, то будут деньги драть, и придется работать в долг, - объяснил Абель. – Есть там один дурачок, который на это клюнул. Теперь не может уволиться.

- И как там? –  спросил Виктор, вдумчиво глядя на Абеля.

- Лучше, чем на улице. Ив подмазал полицию. Этот гардач приходит раз в месяц и берет кого-нибудь бесплатно. Зато налетов нет. И медосмотр раз в месяц. Почти как настоящая работа.

- А вам там люди не нужны? – спросил Виктор, прищурившись.

- Вообще-то да… Нужны, - задумался Абель и оценивающе посмотрел на Виктора. – У нас как раз недобор. А тех, кто работает с садистами, вообще нету.

- Какое совпадение. Именно это я и умею, - усмехнулся Виктор.

- Но если хочешь к нам устроиться, нужно идти сейчас. Пока место свободно. Сам знаешь, как всё делается.

- Поток большой?

- Человек пять за ночь. Зато много фетишистов, они больше платят.

 Виктор заинтересованно улыбнулся.

- Есть парень, который выглядит младше, чем есть. Сам понимаешь, кто ему платит. Есть комната с гробом. Туда редко ходят, но платят дохрена. Еще есть Морис.

- А что с Морисом?

 Абель замялся:
- Он это… Давно работает. Ему лет двадцать пять. Делает всякую жесть, чтобы побольше денег выжать, пока не поздно.

- Насколько жесть?

- Грюд, - поморщился Абель. – Но деньги гребет, этого не отнять.

 "Да, шпион бы из тебя не вышел…", - подумал Виктор. Но если Абель не преувеличивал, то гостиница действительно была хорошим местом. Виктор никогда раньше не делал грюд, но и брезгливым себя не считал.

- Сколько забирают? – задал он наконец самый важный вопрос.

- Половину. Но платят очень много. Гораздо больше, чем на улице.

 Виктор задумался. Ему не хотелось прямо сейчас куда-то ехать, но выбора не было. Упускать такой шанс было бы глупо.

- Если я сейчас переоденусь, ты сможешь отвести меня туда? – спросил Виктор.

- А ты что, живешь рядом? – удивился Абель.

- Да, за углом.

- Тогда пошли. Будет лучше, если ты придешь со мной, а не один.

 Увидев квартиру Виктора, Абель не удивился. Он сел за обеденный стол и закурил. Виктор скрылся за пестрой ширмой. Достал из шкафа прозрачную рубашку, виниловые шорты, теплые гольфы выше колена. Синяки удалось замазать почти полностью. Поправив портупею, Виктор вышел из-за ширмы.

- Я готов.

- Отлично, отлично… - одобрительно закивал Абель, оглядывая его. – Ив будет доволен.

 Гостиница “Пион” находилась на тесной, но людной улице - между малехаузом и визеромом. Холодно горели розовые буквы, освещая узкий темно-зеленый фасад. Под козырьком крыльца, возле двустворчатой двери тускло поблескивали статуи юношей в допожарном стиле - стальные, пестрые, покрытые зеркальной краской. Один юноша держал в руках корзину с виноградом, другой - корзину с гранатами.

- Солидно, - лаконично произнес Виктор.

- Ага. У Ива водятся деньги.

 Абель потянул на себя створку двери. Звякнул колокольчик. Виктор удивленно замер, оглядывая просторный вестибюль. На полу лежала вишневая плитка, стены были выкрашены в травянисто-зеленый, под потолком мерцала хрустальная люстра. За стойкой читала газету портье - сухощавая векта с темным каре.

 Виктор не ожидал увидеть такую роскошь. В конце вестибюля тянулась на второй этаж лестница с резными перилами. Справа от нее, в арочном проеме, сверкала пестрая занавеска из бусин. За ней тихо играло хоппе. Виктор осознал, что никогда раньше не бывал в похожих гостиницах.

- Привет, Дина, - подошел Абель к стойке портье.

- Не сразу тебя узнала, - сказала векта, глядя на него поверх газеты. - Кто это с тобой? Новенький?

- Ага. Как раз такой, которого нам не хватает. Где Франц?

- На втором этаже. Но он не в настроении.

 Нахмурившись, Абель пошел наверх. Тускло горели бутоны светильников, мерцал лак на перилах. Сквозь аромат цветов пробивался запах сигаретного дыма. Виктор шел за Абелем, расстегивая плащ.

- …сколько раз я должен повторить, чтобы до тебя дошло? – донесся сверху строгий мужской голос.

 Абель опасливо замер, почти преодолев лестницу. Виктор осторожно выглянул из-за его плеча. В длинном красно-зеленом коридоре, возле одного из номеров стояли два невита: мужчина с крупным носом и щуплый, невысокий юноша.

- Какого черта тебя опять стошнило? – прошипел сквозь зубы мужчина. Каштановые волосы лежали крупными волнами. Узкие фиолетовые брюки, бордовый жилет и черный галстук-бант не удивили Виктора - так одевались бывшие проститутки.

- Я поел… - виновато оправдывался юноша. Русые волосы немного вились, белая рубашка была заправлена в габардиновые шорты. Он напоминал скорее школьника, чем проститутку.

- Сделай с этим что-нибудь, - холодно произнес мужчина, схватив его за ухо. – Если не научишься сдерживаться, я поставлю тебя в пару с Морисом.

- Но я пытаюсь! – голос юноши звенел от испуга. – Я правда пытаюсь, это сложно…

- Значит, ешь после работы, - с угрозой произнес мужчина и отпустил его. Юноша промолчал. Он стоял на месте, неловко потирая ладонью ухо.

 Абель кашлянул в кулак, невиты повернулись на звук. Юноша облегченно вздохнул, мужчина обнажил зубы в приветственной улыбке, блеснув темными глазами. Он молодился, но явно был старше тридцати.

- А, Лоран … - сказал он дружелюбным тоном. – Кто это с тобой?

- Тео. Садо-мазо, "мертвый взгляд", всё в таком духе, - объяснил Абель.

 Мужчина заинтересованно посмотрел на Виктора. Не глядя, похлопал юношу по спине, приказывая уйти. Тот поспешно спустился на первый этаж. Мужчина подошел к Виктору, придирчиво его осмотрел.

- Ты правда медиум? Настоящий? - с интересом спросил он.

- Да, домнул.

- Ты специально носишь очки или у тебя плохое зрение?

- Я близорукий, но так меня чаще замечают в толпе, - честно признался Виктор.

- Да, определенно… - задумчиво протянул мужчина. – Ладно, пойдем. Покажу тебя Иву.

Спустившись в вестибюль, мужчина открыл неприметную дверь под лестницей. Виктор удивился, увидев коридор - выцветшую копию того, где мужчина запугивал юношу. Флуоресцентные лампы заливали холодным светом бледно-зеленые стены и рыжую плитку. В конце коридора виднелась темная распашная дверь.

 “Служебные помещения”, - догадался Виктор.

- Меня зовут Франц, я здесь администратор, - говорил мужчина, шагая по коридору. – Если начнешь торчать или спиваться, Ив тебя уволит. Если начнешь левачить – произойдет то же самое, но после этого тебя не возьмут ни в один приличный бордель. Сможешь соблюдать эти правила?

- Конечно.

- Все так говорят… - с сомнением протянул Франц. Остановившись перед распашной дверью, он постучал.

- Кто там? – спросил мужской голос, взрослый и задумчивый.

- Это я. Лоран привел мальчика, посмотри на него.

- Заходите.

 Франц открыл дверь, Виктор опасливо вошел в старомодный офис. На зеленых стенах висели пейзажи, сквозь жалюзи пробивался свет уличных фонарей. Мебель из темного дерева и кожаный диван выглядели так, будто их купили в антикварном магазине.

 За массивным столом сидел невит лет сорока, худощавый и длинноносый. Серый костюм, галстук-бант и овальные очки придавали ему серьезный вид. Русые волосы, зачесанные на косой пробор, были слишком густыми для его возраста. Ровный тон моложавого лица и полное отсутствие щетины странно сочетались с уставшим взглядом взрослого человека.

- Тео, это Ив, - сказал Франц, подводя Виктора к столу. – Ив, это Тео. Садо-мазо, "мертвый взгляд" и так далее.

- Садись, - приказал Ив. Он указал взглядом на стул для посетителей.

 Виктор снял плащ, сел. Франц расположился на диване, закинув ногу на ногу, и щелкнул зажигалкой. Ив спокойно, ничего не говоря, разглядывал Виктора. Еле слышно тикали часы.

- Давно работаешь? – спросил он наконец.

- Год с лишним.

- Всё это время ты работал один?

- Да.

- Ты правда медиум или притворяешься?

- Я начал видеть, когда мне было шесть.

 Ив задумался, постукивая пальцами по лакированной столешнице. Виктор заметил, что у него мягкие, ухоженные руки.

- Скажу сразу: мы забираем половину. Но заработок у тебя будет очень большой, - деловито сообщил Ив. – Если тебе негде жить, можешь поселиться у нас. Мы сдаем мансарды. 

- Спасибо, домнул, но я уже нашел квартиру, - вежливо отказался Виктор.

- Ты делаешь грюд?

- Я с таким еще не сталкивался… - осторожно начал Виктор. – Но знаю, что это. Сколько платят за грюд?

- От пятисот до тысячи, - усмехнулся Ив. - Смотря о чем тебя просят.

- В целом, если попросят… Я постараюсь, - с опаской произнес Виктор. Расценки пугали.

- Замечательно, - довольно улыбнулся Ив. – А как ты относишься к тому, чтобы лежать в гробу?

- Проще, чем грюд. За это тоже платят тысячу?

- Тысячу двести, - усмехнулся Ив. - Поверь мне, оно того стоит. Я на деньги с таких заказов гостиницу купил. 

 Выходными Виктор выбрал среду и четверг. Ждать клиентов нужно было в гостиной, которая скрывалась за занавеской из бусин. На столиках тускло горели витражные лампы, на темных стенах висели яркие натюрморты. У дальней стены курил в фиолетовом кресле Франц.

 Когда из вестибюля доносился звон колокольчика, невиты вскакивали с диванов. Франц встречал гостя, улыбаясь то ли соблазнительно, то ли хищно.

- Чего вы хотите сегодня, домнул? – угодливым тоном спрашивал он.

 Вект придирчиво разглядывал молодых невитов, выстроившихся перед ним: светлые и темные волосы, яркие и прозрачные рубашки, шорты из кожи или габардина… Рыжий Виктор, одетый в черное, выделялся на общем фоне. Обычно его выбирали садисты с тяжелым взглядом. Виктор выполнял то, что от него требовалось, и ходил в синяках. Выцветая, они привлекали других садистов.

 Морис, которого упоминал Абель, действительно выглядел на свой возраст. Не сглаживали это даже нежные черты лица, светлые волосы и яркая одежда. Морис работал меньше, чем остальные, но зарабатывал в разы больше. Вне работы он был спокойным и на удивление дружелюбным. Виктор часто болтал с ним, пока не было клиентов. Он узнал настоящее имя Мориса - Феликс. Феликс питался овощами, учил норвежский и держал дома канарейку.

 Невит, похожий на школьника, называл себя Даниэлем. Он приехал из Сербии, говорил с резким акцентом и жил в мансарде "Пиона". Как только он гасил долг за проживание, возникал еще один долг, и всё начиналось сначала. С клиентами, которые смотрели на него жадным взглядом, Даниэль держался застенчиво. Когда они уходили, Даниэль становился хмурым и нелюдимым. Ему не нравилась ситуация, в которой он оказался, но покинуть "Пион" не представлялось возможным.

 Виктор зарабатывал за смену примерно пятьсот лей, и это позволяло ему ездить на такси. Выходные он проводил в одиночестве: читал, ходил в кинотеатр, пил в "Черешне" с Абелем… Иногда, если Виктор приходил туда один, ему удавалось подцепить векту или невита - векты-мужчины вызывали у него лишь отвращение. Никто не удивлялся, видя на Викторе синяки. Считалось, что морке к такому склонны.

 К середине весны у Виктора появились постоянные клиенты. Один из них, полноватый вект с добрым лицом, назвавшийся домнулом Дракуличем, требовал, чтобы Виктор общался с ним надменно, после чего Тео оказывался в бедственном положении. Дракуличу нравилось ломать и унижать. Виктор подозревал в нем скрытого психопата.

 "Если бы он был нормальным, то не был бы таким вежливым", - думал иногда Виктор. Про себя он называл его "добряк Дракулич".

 Другой клиент, домнул Новак, - невысокий вект, похожий на бухгалтера, - не делал ничего странного, но всё происходило в ванной комнате. Виктору это не нравилось: когда Новак поливал его водой из душевой лейки, он нередко поскальзывался и сдирал колени.

Третьим был домнул Петрич – вект в дорогом костюме, обедневший варлорд. Петрич был крайне груб и щедр на оскорбления, но всегда давал хорошие чаевые, хоть и считал себя обедневшим. 

 "Мне бы такую бедность", - с завистью думал Виктор, подсчитывая после его ухода сотенные купюры.

 В июне Виктору исполнилось семнадцать. Он удалил лишние волосы и сделал татуировку под левой ключицей – черный контур полумесяца, окруженный искрами звезд. Татуировка хорошо смотрелась под прозрачной рубашкой и придавала Виктору мрачный шарм.

 Дракулич нашел татуировку очаровательной, но злая половина, которая вела вместо него половую жизнь, заявила, что только шлюха могла так себя разукрасить. Виктор не удивился. Дракулич часто говорил сначала одно, а потом другое.

 Новак отнесся к татуировке равнодушно. Он лишь спросил, не лунарит ли Виктор. Тот ответил, что не поклоняется Луне, и такой ответ Новака устроил.

 Варлорд Петрич пришел в восторг. Он как раз увлекся фотографией и теперь всякий раз приносил с собой "рапид". Снимки медленно выползали из фотоаппарата. Петрич показывал их Виктору и спрашивал, как можно было до такого докатиться. Виктор пытался отвечать, но ответы звучали неразборчиво. Изображая стыд, он искоса разглядывал очередное бледное пятно - его лицо, деформированное металлом, испачканное темными потеками туши.

 "Если бы мама это увидела, она бы со стыда сгорела", - думал Виктор со странным злорадством.

 Уходя, Петрич забирал снимки, а на тумбочке оставлял чаевые – еще больше, чем раньше. Виктор не сомневался, что Петрич хранит снимки в специальном альбоме. Он понимал, что их могут увидеть посторонние, но его это не волновало.

 Осенью у Виктора появился еще один постоянный клиент – домнул Хорват. Виктор впервые увидел комнату с гробом, о которой все, кроме Мориса, говорили с тревогой. Летом здесь включали "климатик", нагоняя холод, а зимой нараспашку открывали окна. За час до прихода Хорвата Виктор должен был остыть в холодной ванной и лишь затем, переодевшись в черное, лечь в гроб. Условие было одно: притворяться мертвым. Виктор справился. Лишь однажды он чуть не вскрикнул, но Хорват, к счастью, смотрел ему в затылок. Стиснув зубы, Виктор перетерпел неудобство.

 Перед Новым годом случилось то, чего Виктор надеялся избежать. Лысеющий вект с отечным лицом привычно выбрал Феликса, одетого в леопардовую рубашку и красные шорты. Затем принялся ходить из стороны в сторону, скучающе разглядывая накрашенные лица. Остановившись перед Виктором, вект посмотрел на него свысока и усмехнулся.

- И еще вот этого, - сообщил он Францу, указывая на Виктора пальцем.

 Франц расплылся в улыбке – скорее жестокой, чем угодливой:
- Конечно, домнул. Они будут у вас в номере через десять минут.

 Тихо поговорив с Францем, вект покинул бар. Невиты, которых не выбрали, с облегчением разбрелись по гостиной. Франц нахмурился, подошел к Виктору.

- Это хороший клиент, он очень много платит, - строго произнес он. – Ты не должен облажаться. Если справишься - будешь регулярно получать хорошие деньги.

- Я не облажаюсь. Но мне нужно знать, что делать.

- Грюд, - спокойно бросил Феликс. Он стоял рядом, держа руки в карманах. 

- А если точнее?.. – спросил Виктор, с сомнением глядя на Франца. – Сам знаешь, есть разные варианты.

- Домнул Вереш сказал, что начнет с легкого. Он отдельно отметил, что ты можешь не скрывать отвращение, - объяснил Франц. – К тому же, Морис будет первым. Смотри, что он делает, а потом просто делай то же самое.

- Просто… - насмешливо повторил Феликс. Франц бросил на него ледяной взгляд.

- Ты мне тут мальчика не пугай, - сурово сказал он. Феликс лишь усмехнулся.

 Когда Виктор прибыл в номер, тускло освещенный цветком люстры, Вереш уже сидел на краю кровати, переодевшись в банный халат. Возле кровати стояли на полу два серебристых подноса. Виктор нерешительно замер. Феликс подошел к одному из подносов и встал перед ним на колени. Вид у него был спокойный, даже отрешенный.

- Садись, - приказал Вереш Виктору, указав на второй поднос.

 Нервно сглотнув, Виктор занял свое место. Гладкая плитка холодила колени. Пахло цветами и воском.

- Начинай, Морек, - с недобрым весельем в голосе приказал Вереш.

Виктор сидел, сложив руки на коленях, искоса наблюдая за Феликсом. Желтоватый свет рыхлой пленкой ложился на курносый профиль. Феликс опустил голову, задумчиво уставился перед собой и сунул в рот два пальца. С булькающим звуком его стошнило на серебристый поднос.

 Через два часа Вереш ушел. Феликс мылся в ванной, Виктор курил в кожаном кресле у окна. Во внутреннем дворе с железной дверью и мусорными баками тускло мерцала слякоть, тлел желтоватый фонарь. У Виктора подрагивали пальцы. Сливались в удушливую массу восковой аромат цветов и тяжелый, кисловатый запах. Не выдержав, Виктор лязгнул щеколдой и приоткрыл окно. В номер ворвался стылый декабрьский воздух.

 Францу не терпелось узнать, как все прошло. Он поджидал Виктора на первом этаже.

- Ну? Как тебе? – спросил он, не скрывая любопытства.

- Можно выйти на крыльцо? – мрачно спросил Виктор. – Мне нужно проветриться.

- Конечно. Но если кто-нибудь решит зайти, встреть его как следует, - с довольной улыбкой предупредил Франц.

 "Сволочь…" – подумал Виктор. Когда приходили жестокие клиенты, Франц начинал улыбаться - так же плотоядно, как похожие друг на друга векты, посещавшие “Пион”. Франц пытался скрывать свою садистскую сторону, но Виктор видел его насквозь.

 Накинув короткий плащ, Виктор вышел на крыльцо. Достал пачку сигарет, закурил. Изо рта вырывался пар. Над освещенной улицей нависала зимняя ночь. Мороз покалывал голые ноги, освежал голову. В слякотных лужах отражался розовый неон. Ветер носил из стороны в сторону обрывки музыки.

 Взгляд Виктора невольно скользнул вправо. Зеркальный юноша держал в руках корзину с гранатами. Виктор видел свое искаженное отражение в его золотистых волосах, бледной шее, молочно-белой рубашке… Поморщившись, Виктор отвернулся. Он вспомнил кисловатый привкус рвоты, и в животе заворочался противный холодок. По тротуару неспешно бродили довольные векты и ярко одетые невиты.

 Домнул Вереш приходил раз в неделю. Поначалу Виктор хотел отказаться, но со временем передумал. У Феликса была собственная, хоть и небольшая квартира, купленная на заработанные деньги. Ради этого стоило переступить через себя.

 В середине весны Морис покинул “Пион”, чтобы жить на содержании у обеспеченной любовницы. Ей оказалась Лана Модрич, дочь владельца Хорватских Железных Дорог. В молодости Модрич, окончившая режиссерский факультет, снимала мелодрамы. К тридцати годам она развелась с мужем, оставив на его попечение двух детей-школьников. Создав киностудию "Потерянный рай", Модрич стала снимать вместо мелодрам садистскую порнографию.

 Несколько лет она снимала в Сербии и Венгрии: закон запрещал делать это на территории Хорватии, но разрешал ввозить фильмы из-за границы. Когда Валентин Малеш, унаследовав от матери должность президента, позволил снимать порнографию на территории Хорватии, многим пришлось легализоваться. Студии работали в Хорватии и платили налоги. Европейские туристы ездили в Хорватию за "экзотикой". Проститутки оставались вне закона, но регулярно платили штрафы. Европейский кризис обошел Хорватию стороной, а столетний цензурный запрет, введенный прадедом Валентина Малеша, окончательно растаял.

 Легализация благотворно повлияла на Модрич. Новых актеров она находила в Красном квартале, и Феликсу повезло ей понравиться. Он покинул "Пион", и про его новую личность, Мориса Кирше, Виктор узнал случайно, когда увидел знакомое лицо на кассете в видеопрокате. Виктор посмотрел несколько фильмов, где снимался Морис. В фильме "Легкая мишень" его насиловали в подъезде жилого дома. В фильме "Общественное место" то же самое происходило в туалете бара. Фильм "Рабочая этика" отличался от них лишь тем, что местом действия был офис.

 "Всё еще лучше, чем грюд", - подумал Виктор.

 Когда он узнал из желтых газет, что Лана Модрич и Морис Кирше заключили брак, он искренне порадовался. Феликс всегда был работящим, и теперь его усилия окупились.

 Наступило лето. Варлорд Петрич приходил всё чаще. Он фотографировал Виктора, снимал его на порткамеру. Один из таких визитов закончился тем, что Петрич высыпал на Виктора окурки из пепельницы. Это было не самым худшим из всего, что он делал, но Виктор вдруг понял, что искренне хочет разбить ему лицо. Не порадовали даже чаевые. Закончив смену, Виктор решил поехать домой, но передумал. Поймав такси, он назвал другой адрес.

 Дом, в котором прошло детство Виктора, почти не изменился. На охристых кирпичах проступали пятна сырости, козырек подъезда шелушился от времени. Мрачно вздохнув, Виктор вошел в подъезд – грязно-желтый колодец со спиральной лестницей. Гулко стучали каблуки лакированных ботинок. Поскрипывали виниловые шорты, портупея под прозрачной рубашкой. Виктор поднимался по лестнице, вцепившись в ремень сумки.

 Дойдя до квартиры, где жила его мать, Виктор остановился. На сером дерматине поблескивали шляпки гвоздей. Помедлив, Виктор нажал на кнопку звонка. В квартире раздалась хриплая трель. За дверью послышался шорох. Виктор замер в ожидании, но ничего не произошло.

- Ты мне не рада, мама? – спросил Виктор громче, чем следовало, пытаясь звучать весело. – Впусти меня. Я просто проходил мимо и решил зайти.

 За дверью было тихо. Виктор чувствовал, как его захлестывает ярость.

- Я не уйду, пока ты не откроешь, мама! – воскликнул он.

- Пошел вон! – донесся из квартиры приглушенный голос. Это была Зофка.

- Ты скучала по мне, мама? – спросил Виктор. Веселье в его голосе приобрело истерические нотки. – Открывай! Я не уйду, пока ты меня не впустишь!

 Щелкнул замок, повисла цепочка. Из-за двери выглянула покрасневшая Зофка. Виктор не понимал, что он должен чувствовать. Он не видел мать уже два года.

- Какого черта ты приперся сюда в таком виде? – прошипела она.

- Потому что я пришел с работы, - холодно произнес Виктор. Его вдруг охватило стылое, нехорошее спокойствие. – Я работаю проституткой. Там такая форма одежды, если ты не знала.

- Мог бы и переодеться. 

- У меня не было с собой другой одежды. Впустишь?

- Чего тебе надо? – угрюмо спросила Зофка.

- Ничего особенного. Просто решил зайти.

- В таком виде?

- Когда это происходило у тебя в квартире, тебя всё устраивало.

 Зофка посмотрела на Виктора тяжелым взглядом. Прищурившись, она резко захлопнула дверь.

- Открывай сейчас же! – вышел из себя Виктор, заколотив кулаком по двери. – Открывай! Ты не имеешь права не впускать меня! Я тут жил!

- Можно потише, молодой человек?

 Виктор удивленно обернулся. Дверь квартиры напротив была приоткрыта. За ней стояла нева с сонным лицом, в полосатом халате. Виктор впервые ее видел. 

- Вы мешаете мне спать. Мы тут вообще-то ходим на работу, - с неприязнью произнесла нева. - Если вы, конечно, помните, что это такое.

 “Я работаю больше, чем ты”, - злобно подумал Виктор, но подавил вспышку гнева. Он вдруг осознал, что теперь про его визит будет знать весь подъезд. Дружелюбно улыбнувшись, Виктор произнес:
- Я просто хотел проведать мать.

- А она этого не хочет.

- Извините. Я уже ухожу.

 Поправив ремень сумки, он развернулся и пошел вниз. Ботинки поблескивали лаком. В окна подъезда проникал зыбкий утренний свет. Удушливо пахло сыростью и окурками.

 Оказавшись на улице, Виктор обогнул дом и направился к дороге. На него с недоумением смотрел дворник, косилась женщина, собирающая бутылки, глазели подростки, которые курили в кустах… Остановившись у обочины, Виктор поймал такси и поехал домой.

- Тяжелый день, да? – сочувственно спросила векта, сидящая за рулем.

- И да, и нет. Сложно сказать.

 Подвальная квартира встретила Виктора синеватым полумраком. Не переодеваясь, Виктор ничком рухнул на кровать, которую никогда не заправлял. Под веками ворочалась непроглядная тьма. Там не было ни Петрича, ни Зофки, ни дяди Томека. Виктор медленно сползал в дрему, где его поджидали сумбурные сны.

 Матей сидел на жесткой деревянной скамье, опустив голову. Во рту стоял йодистый привкус молока. Незаметно уйти из храма было невозможно: по бокам от Матея сидели его мать, Дора Савич, и старший брат, Маташ Савич. Пахло шалфеем и миррой. Голос жреца, приглушенный маской, отражался от бетонных стен, покрытых храмовой росписью - дымчатыми силуэтами предков. Из потолочных окон, забранных желтым стеклом, падали яркие лучи света.

- …сошло Второе солнце. Великий Пожар очистил планету, чтобы мы могли начать всё заново.

 Матей осторожно поднял взгляд. Жрец, одетый в мешковатую желтую мантию, смотрел на жителей деревни через круглые стекла маски. В руке он держал золотистый посох с символом солнца - крохотной точкой и тремя пучками лучей. К набалдашнику были привязаны желтые ленты и гроздья колокольчиков.

 Монотонно произнося слова, жрец постукивал посохом по бетонному полу. Тихо звенели колокольчики. В алтарной нише возвышалась золотистая статуя - существо в балахоне, с солнцем вместо головы. У ног статуи лежала массивная черная книга, Грамат. По бокам от него дымились бронзовые курильницы.

 Матей поправил очки в тонкой оправе, вновь опустил взгляд, изображая задумчивость. Дора, высокая и худощавая векта, настаивала, чтобы дети ходили вместе с ней в храм. Она надевала синий костюм, закручивала темные волосы в аккуратный пучок. Маташ, рослый и жилистый вект, менял узорчатую жилетку на черный пиджак. Матею, за неимением других вариантов, приходилось носить школьную форму из серого габардина.

Обуваясь вместе с семьей перед зеркалом в коридоре, Матей замечал, что отличается от матери и брата: голубыми глазами, мягкими чертами лица, длинным носом. Дора утверждала, что он пошел в отца. Матей не знал, правда это или нет - он никогда не видел отца.

Воскресные мистерии тяготили Матея. Он заканчивал десятый класс и уже через месяц должен был сдавать экзамены. Мистерии отнимали свободное время, которого и так было мало. Матей кормил кур, занимался огородом и готовил еду. Дора по вечерам работала на маслобойне - оператором пресса. Маташ работал по утрам на лесопилке. Иногда Матей ловил себя на мысли, что даже если бы они не работали, готовил бы всё равно он. От невитов ожидалось именно это.

 Мистерия закончилась. Жрец скрылся за алтарем. Жители деревни встали и неспешно потянулись к выходу. Поднявшись вместе с толпой по бетонным ступеням, Матей миновал бетонный портал и оказался на поверхности. Ветер гонял по грунтовой дороге песчаную пыль. Жались друг к другу беленые дома с охристой черепицей, яркими наличниками и палисадниками. Тут и там, сгрудившись, росли крапива, полынь и молочай.

- Не забудь сходить за водой, - строго сказала Дора. Маташ шел рядом с ней, Матей плелся позади.

- Хорошо, мама, - тихо отозвался он.

- Если пойдешь в магазин, купи мне сигарет, - сказал Маташ.

- Хорошо.

 Топлевина состояла из четырех линий, хаотично пересекающихся друг с другом, вмещающих почти сорок домов. К северу от деревни находилась автобусная остановка: оттуда можно было доехать до Старожара, ближайшего городка. Туда ездили, чтобы оформить документы. Матею предстояло съездить туда через два месяца, чтобы сфотографироваться на паспорт.

 За деревней располагалось кладбище, где в бетонных ячейках покоились урны с прахом. Возле урн лежали цветы, горели лампады. Живые навещали то, что осталось от их родственников, хотя те уже переродились. Это была необъяснимая привычка, унаследованная от допожарных культов смерти. Впрочем, лунариты до сих пор считали, что человек после смерти не перерождается, но Матей лунаритов пока что не встречал.

 К востоку от Топлевины находилась другая деревня, Оловница. Там, в местной школе, учились дети из окрестных деревень. В теплое время года Матей ездил туда на велосипеде. Когда становилось холодно, детей за скромную плату подвозил дядя Винко, у которого была телега с лошадью.

Маслобойня и лесопилка располагались южнее, и туда можно было дойти пешком. Дора и Маташ так и делали. Когда Дора возвращалась ночью домой, от нее пахло жмыхом и маслом. Маташ возвращался к трем часам дня, от него пахло опилками и древесной смолой. Отстирывать робу Доры было сложнее всего.

 Единственной обязанностью, которая Матея не тяготила, были походы в лес: тенистый и густой, раскинувшийся слева от Топлевины. Каждый день, в три часа дня, Матей брал плетеную корзину и шел собирать грибы или ягоды. Под лесом пролегали катакомбы - древний бункер, но Матей туда не спускался. Ему не нравился сырой, затхлый воздух подземных пещер. К тому же, там было темно.

Лишь однажды Матей заглянул туда, посветив фонарем, но увидел лишь каменные своды, усеянные зеленым мхом и вкраплениями допожарного свинца. В конце небольшого коридора виднелась лестница, уходящая на нижние уровни, в темноту грунтовых вод. Пятьдесят лет назад катакомбы исследовали ныряльщики, но ничего особенного не нашли. Это был типовой бункер допожарного человечества, превратившийся за пятнадцать веков в искусственную пещеру.

 Матей послушно следовал за матерью и братом. Начищенные ботинки выбивали пыль из деревенской дороги. Матей мог бы дойти до дома за пару минут, срезав путь по узким тропам между заборами – он всегда так делал, если был один. Тропы окутывала прохладная тень, с деревянных заборов свисали ветви яблонь, под ногами путались сорняки. Но сейчас Матея сопровождали мать и брат. Ему пришлось идти домой вместе с ними.

 Дом Савичей скрывался за зелеными воротами с калиткой, выглядывал окнами в палисадник с желтым шиповником. Там, в тени березы, стояла лавка. Матей часто задергивал шторы в своей тесной комнате, чтобы не смущать Маташа, который часто сидел в палисаднике вместе с Таной Дражич - молодой невой, которая работала в деревенском магазине.

 Маташ и Тана гуляли вместе уже год и вскоре должны были пожениться. И хотя Матей задергивал шторы, он невольно слышал обрывки их разговоров. Он знал, что Маташ и Тана соблюдают чистоту лишь формально, позволяя себе некоторые вольности, не противоречащие Грамату.

 Когда Савичи вернулись домой, Маташ лег спать. Дора ушла на задний двор. Матей переоделся в мешковатые брюки с подворотами, серую рубашку и вязаную кофту на пуговицах. Кофту Матей связал сам, из разных оттенков коричневой пряжи. Ему часто говорили, что в этой кофте он похож на воробья.

 Застегнувшись на все пуговицы, Матей надел старые ботинки и вышел во двор. Сверкали на солнце окна, обрамленные резными наличниками. Вдоль беленой стены стояли горшки с геранью и желтыми "свечками". Спала в будке серая овчарка. Матей спустился с крыльца и подошел к сараю. Там, под навесом из жести стояли бидоны и ручная тележка. Подцепив тележкой бидон, Матей покатил ее на улицу. Колонка была недалеко – на пересечении трех линий.

 Поставив бидон под кран, Матей повис на рычаге. Вода хлестала рваной струей, звонко билась об стенки бидона. Пахло сиренью, в небе летали стрижи. Матей повез отяжелевший бидон домой. Под колесами тележки клубилась пыль. Возле почтового отделения, беленого дома с синей крышей, сидел на лавке доктор Леаху: вект средних лет, похожий на цаплю, с аккуратно причесанными русыми волосами. Следуя столичным привычкам, доктор брился, носил брюки со стрелками и галстук. Лишь серый пыльник указывал на то, что он живет в деревне.

- Привет, Матек, - дружелюбно улыбнулся доктор, когда Матей с ним поравнялся. – Как дела?

- Хорошо.

 Доктор Леаху и его жена Агнес жили в Топлевине уже десять лет. Леаху работал в деревне фельдшером и на досуге ловил бабочек. Агнес вышла за него замуж еще в Загребе. У супругов Леаху было два сына, но Матей их никогда не видел – они остались учиться в столице. Сам Леаху не раз осматривал Матея, когда у того случался жар.

- Как Маташ? Как Тана? – спросил Леаху. Он говорил так, будто Тана уже носила фамилию Савичей, хотя свадьба была еще не назначена.

- Тоже хорошо, - смущенно ответил Матей.

 Разговоры о свадьбе старшего брата вызывали у него мрачные мысли. Такому векту, как Маташ, легко было вступить в брак: он не пил, усердно работал и играл на аккордеоне. В деревне было немало девушек вроде Таны, которые с удовольствием взяли бы его фамилию.

 Матей надежды матери не оправдал. Уже в детстве он был замкнутым и избегал общения с людьми, предпочитая им природу. Дора знала, что Матея можно и женить, и выдать замуж, но мало кто в Топлевине испытывал к нему интерес. Матей не боялся тяжелой работы, но был слишком нелюдимым. К тому же, он плохо видел без очков и был левшой.
Дора считала, что Матею уготована судьба послушника в храмовой общине – туда охотно брали медиумов. Матей не считал свой дар полезным и надеялся поступить в педучилище в Старожаре. Дора знала об этом, но не помогала ему.

 Оставив бидон возле сарая, Матей пошел с холщовой сумкой в магазин - беленую пристройку возле дома Дражичей. За решеткой тускло блестело пыльное окно. Открытую дверь придавливал кирпич. Отодвинув занавеску из тюля, Матей вошел в тесный, как обувная коробка, магазин. На люстре висела желтая спираль липучки, облепленная мухами. На полках лежали продукты. За прилавком сидела Тана: невысокая, с рыжей косой и румяными щеками. Она читала любовный роман и ела соленое печенье.

- О, Матек. Как дела? – улыбнулась она, отложив книгу.

- Всё хорошо, спасибо, - вежливо сказал Матей. Он достал из кармана список.

- Маташ сегодня дома?

- Да. Думаю, что да. Он, кажется, никуда не собирался.

- Передашь ему, что я зайду сегодня, ладно?

- Конечно.

 Тана выдала Матею продукты и сдачу. Спрятав монеты в карман, Матей закинул сумку на плечо и вернулся домой. В кухне тихо гудел холодильник. Возле железного рукомойника висело застиранное полотенце. В окне, за забором из рабицы бродил по соседскому участку толстый индюк.

 Разобрав покупки, Матей пошел в лес за кровяникой. Вернулся он, как и всегда, через полтора часа. Общипав листья, Матей убрал ягоды в морозилку и ушел к себе в комнату – готовиться к экзаменам. Близился вечер.

 Теплый свет лампы падал на стол, открытую тетрадь и учебник алгебры. Матей делал уроки. Тускло мерцала гирлянда из кристаллов, украшавшая этажерку с книгами. Матей хмурился, покусывая ручку. Из окна, скрытого лоскутными шторами, доносились приглушенные голоса Маташа и Таны.

 Как и всегда, они засиделись допоздна. Лежа в узкой кровати, накрывшись ватным одеялом, Матей медленно засыпал и слышал сквозь сон их веселые смешки. Они сливались со сновидениями, превращаясь в звон колокольчиков.

 Утром началась новая неделя. Матей позавтракал, сел на велосипед и нехотя поехал в школу. Вернувшись оттуда к двум часам, Матей переоделся. Дома никого не было. Лежала в тазу замоченная одежда Маташа. Взяв на веранде плетеную корзинку, Матей вышел на залитую солнцем улицу. Никого не было и здесь.

Матей юркнул в переулок между домами, прошел по узкой тропе и оказался на краю деревни, перед зеленой гущей леса. Под раскидистыми кленами цвел розовый шиповник. В волнах травы, сорняков и мелких лесных цветов вилась узкая тропинка. Ступив на нее, Матей скрылся в зеленоватых тенях. Громоздкая корзинка билась об ногу.

 Матей остановился на поляне, рядом с которой начинались катакомбы. Наслаивались друг на друга темные листья кровяники. Матей опустился на колени, стал осторожно ворошить зелень пальцами. Шелестел ветер, куковала кукушка. На другой стороне поляны, в крутом склоне холма, темнел смолисто-черный зев катакомб. Матей аккуратно собирал ягоды – сочные, алые, размером с кулак. Теплый солнечный свет грел ему макушку.

- Матек… Матек! Это ты? – услышал он вдруг приглушенный голос.

 Матей удивленно поднял голову и замер с ягодой в руке. Голос принадлежал доктору Леаху. Доносился он из катакомб. Матей положил ягоду в корзину, нерешительно встал.

- Домнул доктор?.. – с опаской окликнул он. Поневоле ему вспомнились сказки о перевертышах.

- Хорошо, что ты пришел! Можешь мне помочь, Матек? Я, кажется, подвернул ногу.

- А что вы там делаете? – с удивлением спросил Матей. Он шел, осторожно ступая, чтобы не топтать ягоды. Темный провал катакомб был всё ближе.

- Я ловил бабочек. Но, кажется, поскользнулся, - ответила темнота голосом Леаху. – Не бойся, я тебе посвечу. У меня с собой фонарь.

 Матей облегченно выдохнул. Леаху коллекционировал бабочек и, чтобы поймать редкий экземпляр, часто бывал там, куда люди обычно не ходили: на болотах, в катакомбах, за холмами с борщевиком.  

- Не вставайте пока. Я сейчас, - сказал Матей.

 Сделав несколько шагов, он неуверенно остановился перед пещерой. Глубоко внизу мерцала в темноте слепящая искра. Матей поморщился, заслонившись ладонью. Искра дернулась, и в луче желтоватого света возникло лицо Леаху. Тени стекали с его лица, с бугристого свода пещеры, с толстых корней, пробившихся сквозь камень.

- Я здесь, - сказал Леаху. – Просто помоги мне подняться по лестнице, дальше я сам.

 Матей окинул его взглядом. Леаху лежал, привалившись к дальней стене, на влажном полу. Неподалеку валялся сачок.

- Не шевелитесь. Я уже иду, - сказал Матей.

 Держась рукой за каменистые выступы, он шагнул в темноту. Пахнуло сыростью. Тихо звенели капли воды. Матей осторожно шел по неровным ступеням. Из дальнего угла к нему тянулся луч фонаря. За фонарем смутно виднелась землистая маска – лицо Леаху.

 Матей подошел к нему, Леаху с облегчением вздохнул. Матей заметил, что его пыльник покрыт влажными пятнами.

- Просто приподними меня немного, а я потом сам встану, - сказал Леаху.

 Наклонившись, Матей взял его за плечи. Он не успел понять, что произошло – лишь осознал, что Леаху стоит у него за спиной, сдавливая горло сгибом локтя. Фонарь валялся на полу, освещая пол пещеры. Матей приоткрыл рот, чтобы закричать, но Леаху зажал ему рот мокрой ладонью.

 - Просто иди туда, куда я говорю, - тихо произнес он. – Если будешь хорошо себя вести, то уже через час вернешься домой.

 Матей шумно дышал, цеплялся за локоть Леаху. Вдалеке виднелся обрывок леса с голубым, как фарфор, небом. В глазах темнело. Обессилев, Матей опустил руки. Гулко звенели капли.

- Молодец, - сказал Леаху и убрал ладонь с его рта.

Фонарь подпрыгнул, желтоватый луч двинулся вглубь пещеры. Леаху волок Матея, сдавливая ему горло, прижимая его к себе. Матей дрожал от внутреннего холода, слабо переставлял ноги. Свет фонаря свернул в тесную пещеру, одну из двух незатопленных камер. В углу валялся туго набитый мешок - совсем новый, не тронутый сыростью. Тяжело пахло полынью.

- Не надо, домнул… - сдавленно произнес Матей.

- Не волнуйся, Матек. Я буду аккуратен, - произнесла темнота у него над ухом. – Ты почти ничего не почувствуешь.

 Время исчезло. Матей лежал на мешке с полынью и застегивал кофту. Свет фонаря бил ему в глаз желтой искрой. Растворялась в памяти бледная вспышка, ослепившая Матея ранее.

- Если ты придешь сюда через неделю, в то же самое время, эту фотографию никто не увидит, - сказал черный силуэт Леаху. – Если ты этого не сделаешь, фотографию случайно найдет моя жена, и мне придется рассказать, что ты со мной заигрывал. Агнес меня, конечно, поколотит, но тебе будет гораздо хуже.

- Я приду… - пробормотал Матей пересохшими губами.

- И родители Таны вряд ли захотят отдать свою дочь в семью, где живет распутник, - добавил Леаху. – Маташ очень огорчится, если свадьба сорвется. А что сделает твоя мать, мне даже страшно представить.

- Я приду… - бездумно повторил Матей.

- Молодец, Матек, - сказал Леаху и подошел к мешку. – Давай, я помогу тебе. Если ты сейчас подвернешь ногу, это будет очень нелепо.

 Матей поежился, но дал себя поднять. Ноги его и вправду не держали. Ковыляя, запинаясь о камни, Матей направился туда, куда светил фонарь – к ломаной арке выхода, за которой голубело небо.

- Не волнуйся насчет болезней. Я здоров, - сказал Леаху. – Но если вдруг что-то заметишь, просто скажи мне. Сейчас не Темные века, можно вылечиться за две недели.

- Ладно… - потерянно прошептал Матей.

Шевелилась зелень деревьев, сдавленная темнотой. Не стряхивая с себя чужую руку, Матей приближался к свету. Ему хотелось покинуть эту сырую пещеру и прийти в себя, избавиться от свинцовой тяжести.

 Когда Матей выбрался из катакомб, свет больно ударил по глазам. Удушливая сырость сменилась свежим воздухом. Леаху отпустил Матея и исчез в пещере. Матей недоуменно замер. Леаху вернулся, держа в руке сачок.

- До встречи, Матек, - сказал он.

 Леаху неспешно пересек поляну, удаляясь в сторону деревни. Матей кутался в кофту, подавленно смотрел ему вслед. Долговязая фигура Леаху исчезла за деревьями. Матей стоял на месте, смотрел перед собой. В листьях кровяники стояла его корзинка.

 Чтобы не вызвать подозрений, Матею пришлось все-таки собрать ягоды. Когда он вернулся домой, Дора уже ушла на смену, а Маташ еще не вернулся. Машинально постирав его одежду, Матей стал резать овощи для супа, но случайно порезал палец. Заклеив его пластырем, Матей вернулся к работе.

 Вечером он так же машинально сделал уроки. Затем, сидя в кровати, начал вязать носок, но ничего не получалось. Матею не давала покоя гнетущая мысль. Он был медиумом, видел прошлое с пяти лет. И хотя его дар был посредственным, Матей знал, как люди скрывают нежелательное прошлое.

 "Есть там кварц или нет?" – мучительно думал он.

 В Топлевине проживал еще один медиум. Вероятность того, что он мог забрести именно в эту камеру катакомб, была невелика: эта нева воспитывала двух детей. Ей нечего было делать в катакомбах. Но если бы она зашла в тесную камеру с мешком, набитым полынью, то увидела бы всё, что там произошло.

 "Нет. Он не выбрал бы место без кварца", - рассудил Матей. Выключив свет, он с головой забрался под одеяло и уснул до того, как вернулась со смены Дора.

 На следующий день Матей поехал после школы не домой, а в катакомбы. Оставив велосипед и ранец возле входа, Матей включил фонарик и спустился в пещеру. По сырой темноте скользнул луч света. Слева от завалов располагался всего один проход. Матей нервно сглотнул, нехотя побрел сквозь мрак.

 В углу камеры до сих пор валялся мешок, туго набитый полынью. Матей судорожно вздохнул. Луч фонаря мелко задрожал. Взгляд Матея остекленел, голубые глаза почернели. Осмотрев камеру, Матей облегченно выдохнул. Он ничего не увидел - лишь черно-белое мельтешение помех.

 Туман был везде: в незатопленной камере, в пещере, где Леаху притворялся раненым, возле входа… Выключив фонарик, Матей надел ранец и сел на велосипед. С мрачным видом он поехал по тропе. Помехи, которые он видел, явно кто-то создал. Сделать это мог только Леаху.

 "Ну да. Кто же еще?" – отстраненно подумал Матей.

 Неделя прошла незаметно, дни слиплись в вязкий ком. Воскресная мистерия в храме оказалась ее тягостным завершением. Сидя между Дорой и Маташем, Матей думал лишь о том, что всё стало бессмысленным. Что бы он теперь ни делал, после смерти его ожидала жизнь в теле коровы – как и всех людей, не сохранивших чистоту до брака. Утешало лишь то, что Леаху в своем следующем воплощении был обречен на страдания

 "Что я сделал в прошлой жизни, раз так страдаю?" – промелькнула у Матея внезапная мысль.

 Пытаясь подавить её, он вспомнил, что завтра понедельник. В три часа дня он должен был встретиться с Леаху. Закусив губу, Матей уставился перед собой.

 Понедельник выдался пасмурный, но дождя не было. Вернувшись из школы, Матей взял корзинку и нехотя вышел на улицу. Бегали, играя в догонялки, чумазые дети. Матей свернул в узкий проход между заборами, прошел под ветвями чужих яблонь, покинул деревню. До назначенного времени оставалось полчаса. Матей решил прийти раньше, чтобы не злить Леаху.

 Спустившись с фонариком в катакомбы, Матей нашел нужную камеру. Сел на мешок, обхватил себя руками. Звенели капли. Стояла в углу пустая корзинка. Матей сидел в темноте, кутаясь в кофту.

 Услышав стук шагов, Матей не пошевелился. В камеру, пригнувшись, вошел Леаху. В одной руке он нес сачок, в другой держал фонарь. Небрежно накинутый пыльник придавал ему сходство с пугалом.

- Ты уже здесь? – заговорил Леаху. – Молодец. Я вот сегодня немного опоздал.

- Сюда точно никто не придет? – спросил Матей. От волнения у него пересохло горло.

 Леаху удивленно посмотрел на него.

- А ты быстро освоился… Я думал, ты более застенчивый.

- Просто не хочу, чтобы нас кто-нибудь заметил, - смутился Матей.

- Насчет этого можешь не волноваться, - сказал Леаху и поставил сачок в угол. – Если бы сюда кто-то ходил, здесь валялись бы окурки.

 Леаху ушел первым. Матей покинул катакомбы через пятнадцать минут. Собрав корзину кровяники, он вернулся домой. Дни тянулись друг за другом, как тяжелые капли смолы. Утром Матей ездил в школу, днем занимался хозяйством, перед сном готовился к экзаменам. Через неделю он их сдал, получив по всем предметам средний балл. Это осложняло поступление в педучилище.

- Слышал, ты сдал экзамены, - сказал Леаху в их следующую встречу, застегивая рубашку. – На четверки, верно?

- Угу, - односложно ответил Матей.

- Неплохо, неплохо… Что планируешь делать дальше?

- Не знаю, - честно признался Матей.

 Было ясно, что Дора не захочет платить за его учебу. Оставалась лишь храмовая община, но Матей не хотел туда уходить. Еще одним вариантом будущего был брак, но желающих не было. Тот, кто должен был это сделать, уже был женат.

 "Нет… Это было бы ужасно", - поежился Матей. Ему не хотелось жить в одном доме с Леаху. Даже мысль об этом вызывала отвращение.

 Дора, узнав про результаты экзаменов, не изменилась в лице.

- Ничего страшного. Сходишь к жрецу, и он примет тебя в общину, - сказала она, щелкая на крыльце семечки. – Но в ноябре. Нам еще нужно собрать урожай.

 Матей промолчал. Дора не знала, что он не собирается в общину.

 "Но куда мне тогда ехать? В Старожар?.. – растерянно думал он. – Кем я там буду работать?"

- Тебе что, холодно? – с неприязнью спросила Дора. – Ты же в кофте.

- Мне всегда зябко, мама, - честно ответил Матей.

- Наверное, это от отца. У меня такого никогда не было, - поморщилась Дора и замолчала. Разговор был окончен.

 Матей нехотя ушел в дом. Дора никогда не была замужем, но родила двух детей. Если бы она была невой, её бы за это опозорили. Но Дора была вектой, и если векта хотела кровного ребенка, она могла избежать даже сожительства. Матея утешало, что его отец не живет с ними. Если бы его отец жил с Дорой, он бы тоже страдал.

 Июнь прошел монотонно. Матей занимался хозяйством, по понедельникам ходил в катакомбы. Леаху, судя по всему, действительно ничем не болел. Маташ и Тана каждый вечер сидели в палисаднике. Засыпая, Матей слышал их невнятные голоса. Свадьбу назначили на начало сентября. Маташ заказал у портного черный костюм, Тана - свадебную мантию: желтого цвета, почти до пола, скрывающую фигуру. Матей ходил в катакомбы, надеясь, что однажды Леаху умрет естественным путем.

 Леаху вел себя осторожно и приходил в катакомбы позже, чем Матей. Когда он уходил, Матей выжидал пятнадцать минут и тоже поднимался наверх, в безлюдный лес. Фонари обычно гасили.

 Лето достигло пика, встречи продолжались. В очередной понедельник Матей снова взял корзинку и побрел к катакомбам. Леаху пришел вовремя. Вслушиваясь в шорох травы под спиной, Матей смотрел в темноту, затянутую черно-белым туманом. Удушливо пахло полынью. Носок, которым Матей случайно задел мокрую стену, неприятно холодил кожу.

 Раздался резкий шорох. Матей похолодел. Он вернулся в настоящее, широко распахнул глаза. Леаху замер над ним, сдерживая свистящее дыхание. Матей почувствовал, как ему на лицо упал пыльник. Падали капли. Наверху подвывал ветер. Матей не двигался.

- Что это было? – шепотом спросил он из-под пыльника.

- Не знаю, - прошептал в ответ Леаху.

 Он отошел, тихо звякнув пряжкой ремня. Матей поежился от прохлады и сдвинул ноги. Ему хотелось накрыться пыльником полностью, но он боялся, что выдаст себя, если начнет шуметь. 

- Никого там нет, - шепотом сообщил Леаху, не убирая пыльник. – Наверное, ящерица.

 Леаху ушел в то же время, что и всегда. Матей просидел в катакомбах дольше прежнего. Выход наверх был всего один. Окруженный темнотой, Матей сидел на мешке и нервно грыз ногти. Шумел в ушах кровоток, постукивали зубы. Вязко тянулось время.

 Поддавшись фатализму, Матей вздохнул, взял корзинку и, не включая фонарик, побрел к влажным ступеням. Проверять, выходил ли из катакомб кто-нибудь еще, Матей не стал. Он шел по узкой тропе на соседнюю поляну, где росла ежевика. Его одолевала мрачная решимость. 

 "Когда-нибудь это должно было закончиться", - подумал он.

 С тревогой в сердце Матей вспомнил про Серпень – праздник жатвы, до которого оставалось пять дней. В прошлом году жители Топлевины, одевшись в пестрые балахоны и яркие маски, вручили благочестивой девушке пышный венок из ярких цветов. Другой девушке, которая родила ребенка, но не сказала от кого, забросали мусором ворота. И та, и другая были невами. Вектов ритуалы жатвы не затрагивали.

 "Плевать, - подумал Матей, пробираясь через кусты шиповника, вспоминая мать и брата. – Пусть им тоже будет стыдно".

 Остаток дня Матей провел в странном оцепенении. Буря разразилась утром, когда он поливал во дворе цветы. Дора чинила сарай, заменяя подгнившие доски. 

- Где он? Где эта шлендра?! – раздался вдруг злой женский крик.

 Матей похолодел и обернулся, держа в руке лейку. У распахнутой калитки стояла Агнес Леаху - невысокая, побелевшая от гнева, с распущенными светлыми волосами. Овчарка, лежащая возле будки, лишь лениво приподняла голову. Ветер подергивал складчатый подол на платье Агнес.

- Что за шум? – устало спросила Дора, выйдя из сарая. В руке она держала молоток. Темные волосы, собранные в пучок, одинокими прядями свисали на рубаху и комбинезон.

- А это ты у него спроси! – указала Агнес на Матея. Её лицо пошло красными пятнами. 

 Матей съежился. Он боязливо смотрел то на Агнес, то на мать. Взгляд Доры был тяжелым, как каменная глыба.

- Давай, спроси у него! Пусть он расскажет, как спал с моим мужем! – вновь сорвалась на крик Агнес.

 Дора молча смотрела на Матея. Он оцепенел от ужаса.

- Ты уверена, что это правда? - спросила Дора.

- Мальчишка Двораков их видел, - сказала Агнес с неожиданным злорадством. – В катакомбах.

- В катакомбах, говоришь?.. – покосилась Дора на Матея. У него похолодело в груди.

- Не только я. Все говорят, - довольно, даже горделиво произнесла Агнес. – Ты, наверное, на улицу сегодня еще не выходила.

 Дора сунула молоток в карман комбинезона. Подойдя к Матею, она молча отвесила ему оплеуху. Закружилась голова, в ушах зазвенело. На губах появился металлический привкус. Не выпуская лейку, он прикоснулся к губам. На пальцах алела кровь. 

- Иди к своему мужу. Я разберусь.

 Торжествующе улыбнувшись, Агнес ушла. Овчарка спала, положив голову на лапы. Дора смотрела на Матея, заслоняя солнце. Матей закусил разбитую губу.

- В дом, - недобрым тоном приказала Дора. Матей оставил лейку возле цветочных горшков и покорно побрел внутрь.

 Через полчаса Матей сидел за кухонным столом. Дрожащими пальцами он теребил край клеенки и смотрел перед собой. Все части тела, до которых дотянулся ремень Доры, жгуче болели. К счастью, кофта немного смягчила удары. Дора сидела напротив и сверлила Матея угрюмым взглядом. Ее карие глаза казались черными.

- И давно это началось? – спросила она.

- Я не хотел, чтобы это происходило, - тихо сказал Матей. Саднила разбитая губа. 

- Давно это началось? Или ты глухой?

- В мае… - нехотя ответил Матей.

- И ты всё это время молчал?

- Домнул доктор говорил, что если я кому-нибудь расскажу, то у Маташа сорвется свадьба…

- И вот ты никому об этом не рассказал, а свадьба всё равно сорвется, - презрительно скривилась Дора. - Неужели ты не мог подождать хотя бы до октября? Они уже заказали наряды. Они всех пригласили. Что им теперь делать?

 Матей промолчал. У него не было ответа на этот вопрос.

- Впереди не только свадьба, но и Серпень. Мне теперь из-за тебя ворота изгваздают.

- Я не хотел, чтобы это происходило, - бездумно повторил Матей, глядя на свои руки. На одной из них краснел след от ремня.

- Если бы не хотел, то рассказал бы сразу! Мне или Маташу! – сорвалась на крик Дора. – Какого черта ты вообще туда ходил? Больше нигде ягоды не растут?!

 Матей поежился, обхватив себя руками. Он сидел, свесив голову. В глазах щипало.

- Серпень в субботу, Матей! Через четыре дня! – не выдержала Дора и стукнула кулаком по столу.

 Матей вздрогнул, но не поднял взгляд. Закусив губу, он всхлипнул.

- Ближайшую неделю ты никуда не будешь ходить, - сухо приказала Дора. – Ни в лес, ни в магазин, ни в храм.

- Хорошо, мама.

- Можешь полежать пару часов, но потом возвращайся к делам. У нас с Маташем не будет времени, нам придется разгребать весь этот бардак.

- Хорошо, мама…

- Если я узнаю, что ты выходил – получишь еще раз. А теперь иди в свою комнату. Видеть тебя не хочу.

Подчинившись, Матей выскользнул из-за стола и нетвердо побрел к себе. Задернув в спальне шторы, он спрятался под одеялом. Темнота объяла его. В теле пульсировала давящая боль.

 "Он переродится и будет страдать, - пронеслось у Матея в голове. – Но что я такого сделал, если страдаю сейчас?"

 Когда два часа истекли, Матей нехотя вернулся на кухню. Нужно было пожарить картошку. Доры дома не было. Матей чистил картошку, отрешенно глядя на нож. В размытых пятнах мелькал длинный серебристый блик. Спирали кожуры с глухим стуком падали в мусорное ведро.

 Маташ пришел в два часа дня. Услышав знакомые шаги, Матей нерешительно поднял взгляд. Маташ стоял у входа в кухню – серьезный, собранный, неожиданно спокойный. По черной жилетке вились пестрые узоры.  

- Мама тебя отлупила, да? – спросил он.

- Да, - честно признался Матей.

- Я уже знаю. Мне всё рассказали.

- Я не хотел этого, - сказал Матей и понял, что фраза прозвучала двояко. – В смысле, я не хотел, чтобы это происходило…

- Мне всё равно, что у тебя там было с этим доктором.

 Матей удивленно вскинул брови.

- Мама почему-то делает вид, что молодежь до свадьбы только за руки держится, - поморщился Маташ. – Чушь это всё. И в храме чушь несут.

- Но ты же ходишь туда…

- Я хожу туда, чтобы мне глупых вопросов не задавали, - с пренебрежением произнес Маташ. – И если эти торгаши скажут, что свадьбы не будет, то я не буду их слушать. Свадьба будет.

 Матей изумленно смотрел на Маташа. Никогда раньше Маташ не оскорблял родителей Таны - даже у них за спиной.

- Я договорюсь с ними, хотят они этого или нет, - с ледяной решимостью произнес Маташ. – Тана переедет в этот дом, и мы будем жить вместе.

 Зловеще замолчав, Маташ ушел вглубь дома. Стихли шаги, включился в зале телевизор. Ошарашенный Матей сутуло замер над мусорным ведром.

 Двадцатого июля наступил Серпень. Матей готовил, мыл пол, стирал одежду. Снаружи доносились приглушенные голоса прохожих, переливы аккордеона, свист дудочек… Матей предпочитал не думать о том, что где-то в деревне самому благочестивому невиту вручают венок из ярких лесных цветов.

 Ночью Матей не мог заснуть. Серпень подошел к концу. Дора весь день ходила с угрюмым видом, но ничего не говорила. Выйти наружу, чтобы посмотреть на ворота, Матей не рискнул. Около полуночи он услышал скрип калитки. Тихо встав с кровати, Матей слегка отодвинул штору и выглянул в узкую щель. Возле ворот стоял Маташ.

 Утром ничего не прояснилось. Дора смотрела на Матея с укором. О докторе Леаху и минувшем празднике никто не говорил. В обед, когда Матею понадобилось взять в сарае метлу, он вошел в прохладную темноту и сразу же почуял смрад несвежей пищи. Щелкнул выключатель, загорелась голая лампочка. В дальнем углу сарая Матей увидел ведра. Грязный кусок брезента, которым они были накрыты, частично сполз на земляной пол.

 Несмело подойдя к ведрам, Матей заглянул в одно из них. Там было месиво из рыбьих костей, овощных очистков, потрохов домашнего скота… Скривившись, но не заплакав, Матей накрыл ведра брезентом и вышел из сарая.

 Дни не отличались друг от друга. По ночам Матей слышал, как Маташ выходит на улицу. Из сарая постепенно исчезали ведра. Матей не сомневался, что про него уже сочинили несколько матерных частушек, но ему было все равно.

 Дора с ним не разговаривала. Маташ, вернувшись с работы, торопливо ел и куда-то уходил. Матей не сомневался, что родители Таны хотели отменить свадьбу, но Маташ всегда отличался упрямством. Он унаследовал это от Доры.

 В конце июля Маташ вернулся домой поздно вечером. Дора была на работе. Матей сидел у себя в комнате и читал книгу о ведьмах. Услышав вежливый стук в дверь, Матей удивленно вскинул брови.

- Да?.. – нерешительно спросил он.

 Скрипнула дверь, в спальню вошел Маташ. Он улыбался. Его черные глаза поблескивали в легком полумраке, на лоб спадала темная прядь волос.

- Они согласны, - с торжеством в голосе произнес он. – Свадьба будет.

 Сказав это, он выжидающе посмотрел на Матея. Улыбка исчезла, сменившись странной печалью.

- Так ведь это же хорошо, разве нет?.. – озадаченно спросил Матей.

 Маташ промолчал. Он подошел к нему, сел на край кровати. Тихо скрипнули пружины.

- Они согласны, но у них есть условие, - осторожно произнес Маташ. – Они не хотят, чтобы их дочь жила в одном доме с распутником.

 Матея замер, будто его ударили под дых. Кровать качнулась под ним, словно лодка на волнах.

- У нас нет родственников в других деревнях. Твой школьный друг из Оловницы женился, и его жена вряд ли разрешит, чтобы ты жил у них, - тихо, сочувственно произнес Маташ.

- И что мне делать? – оторопел Матей.

 Маташ аккуратно взял книгу, положил ее на одеяло. Он взял Матея за руку. Теплая ладонь Маташа была грубой от мозолей.

- Тебе придется уехать, - сказал он. – У тебя скоро день рождения, ты как раз поедешь фотографироваться. Получив паспорт, ты сможешь уехать из Топлевины.

- И куда же я смогу уехать? – слабо огрызнулся Матей.

- В Старожаре быстро узнают, почему ты туда переехал. Лучше езжай в Загреб. Там люди не такие дремучие, там вообще всем на всех плевать.

 Матей сверкнул глазами, отдернул руку.

- Хочешь, чтобы я побирался, да? – спросил он с неожиданной злобой.

- Мой знакомый из Старожара недавно навещал родителей. Он работает в Загребе парикмахером и получает шестьсот лей в месяц, - сказал Маташ. – Я помогу тебе. Я дам тебе шестьсот лей, чтобы ты снял хотя бы комнату.

- А что мне делать через месяц? Побираться, да?!

 Маташ внимательно посмотрел на него, снова взял за руку:
- Если ты придешь в храм, они помогут тебе найти работу. Они же не знают, почему ты переехал. Просто скажешь, что мать послала тебя в город, и тебе нужна помощь. Они устроят тебя дворником, им полагаются комнаты…

- И откуда мне знать, что это правда?

- Мой знакомый так и устроился. Пришел в храм с чемоданом, его устроили дворником. Он накопил денег и пошел на курсы. Сейчас людей стрижет.

 Матей нерешительно посмотрел на Маташа:
- А он может?..

- Я знаю его не настолько хорошо. Просто выйдешь с вокзала и зайдешь в ближайший храм. Там тебе помогут. Даже если ты расскажешь им про доктора, они всё равно помогут. Там храмы не такие, как здесь.

 Матей задумчиво уставился перед собой. Он не представлял, какой теперь будет его жизнь в деревне - даже если он уйдет в храмовую общину. В городе Матея ожидала неизвестность, в деревне – гнетущая определенность. Даже если кто-то вступит с ним в брак, то будет всю жизнь попрекать его связью с Леаху.

- Ладно, - мрачно произнес Матей. – Давай деньги.

Облегченно вздохнув, Маташ достал из кармана штанов толстую пачку купюр. Он вложил их Матею в ладонь.

- Больше у нас с Таной нет. Мы собрали всё, что смогли.

 Встав с кровати, Матей подошел к этажерке и спрятал деньги в коробку с пряжей. У него дрожали пальцы.

- Мама уже знает? – спросил он, не оборачиваясь.

- Нет. Я расскажу ей завтра.

 Спал Матей плохо. Что-то тяжелое наваливалось на него, вдавливая в полынь. Проснувшись от ужаса, Матей понял, что в комнате душно. Просунув между шторами руку, он приоткрыл форточку - совсем немного, чтобы никто снаружи этого не заметил.

 Дора, узнав про отъезд Матея, не изменилась в лице.

- Таким, как ты, там самое место, - сказала она, собираясь на работу.

 До дня рождения оставалось десять дней. Матей существовал механически, выполняя привычные действия. Дора перестала ругать его за недосоленную еду – ей больше нечем было его запугивать. По ночам Матей слышал, как шепчутся в палисаднике Маташ и Тана, но его это не задевало. Его мучила мысль, что шестисот лей все-таки не хватит. Дора явно не собиралась ему помогать. Но в деревне жил человек, который должен был помочь Матею хотя бы один раз.

 Следующий вечер Матей провел, вышивая носовой платок. Когда Дора, вернувшись с работы, легла спать, было два часа ночи. Тихо одевшись в темное, Матей прокрался к крыльцу, обулся и незаметно выскользнул за калитку. В ночном небе сверкали звезды. На улице не было ни души.

 Воровато перебежав пыльную дорогу, Матей скрылся в узком проходе между заборами. Мерцали лужи, шелестели ветви яблонь. Бесшумно двигаясь по тропе, Матей приближался к концу линии. Он надеялся, что доктор Леаху не спит.

 Дом Леаху находился на краю деревни. Матей ощутил холод под ребрами, увидев беленый дом с красными наличниками, цветущую сирень в палисаднике, невысокую деревянную ограду… Тихо стрекотали сверчки.

Подавив страх, Матей перелез через ограду. Густая сирень скрыла его от чужих глаз. Матей подкрался к окну, ведущему в зал, и осторожно заглянул внутрь. В сумраке подрагивал слабый огонек – светильник возле кресла. Леаху, одетый в брюки с подтяжками и рубашку, читал книгу. Над его головой висела темная рамка с бабочкой.

 Судорожно вздохнув, Матей тихо постучал в окно. Леаху шевельнулся, недоуменно повернул голову. Матей выпрямился и вновь постучал. Леаху вздрогнул. Нервно отложив книгу, он подошел к окну. Бесшумно открылась форточка.

- Что ты здесь делаешь? – напряженно спросил Леаху.

- Если вы не дадите мне шестьсот лей, ваша жена узнает, что вы назначили мне свидание, - шепотом выпалил Матей заготовленную фразу.

 Леаху округлил глаза. Он застыл в изумлении.

- Шестьсот лей? Откуда у меня шестьсот лей? – прошептал он.

- Это плата за невинность. Дайте денег, и я уйду.

- Думаешь, Агнес тебе поверит? – спросил Леаху, нервно косясь на дверь спальни.

- Конечно. Я же распутник. У вас даже есть фото, где я…

- Пообещай, что больше не придешь, - перебил его Леаху.

- Обещаю, - твердо сказал Матей.

 Леаху долго смотрел на него из темного зала. За его плечом тускло мерцала искра светильника.

- Значит, хочешь сбежать? – спросил Леаху. – Куда?

- Какая разница? Ищите деньги.

 Леаху с сомнением посмотрел на Матея. Наконец он произнес:
- Спрячься пока. Дай мне пару минут.

 Черный силуэт исчез в темноте. Матей пригнулся, чтобы его не заметили с улицы, и облегченно выдохнул. Леаху поддался практически сразу, его даже не пришлось уговаривать.

 "Пусть радуется, что я попросил мало, - подумал Матей, успокаивая себя. – На самом деле он должен мне гораздо больше".

 В окно тихо постучали. Матей осторожно выпрямился. Леаху стоял, просунув руку в форточку. Матей разглядел тонкую пачку купюр.

- Забирай, - прошептал Леаху.

 Матей вырвал у него деньги, пересчитал, спрятал в карман кофты. Застегнув карман на пуговицу, он прислушался. На улице никого не было.

- Да уж… Ты от меня многому научился, - странным тоном прошептал Леаху.

 Злобно покосившись на него, Матей скрылся в кустах сирени. Он перелез через ограду и направился к узкой темной тропе, вьющейся между домами. Пахло влажной землей и зеленью. В темно-синем небе висел тонкий серп луны.

 Через несколько дней Матею исполнилось шестнадцать, но никто не отмечал его день рождения – даже он сам. Незадолго до рассвета Матей выскользнул из дома и, избегая улиц, добрался до остановки. Спрятавшись в кустах, он дождался первого автобуса и поехал в Старожар. Из-под кофты выглядывал воротник белой рубашки, торчал уголками галстук с перламутровой пуговкой.

 В Старожаре Матей сфотографировался на паспорт. Затем бесцельно бродил по улицам, сидел на лавках у фонтанов, щелкал семечки в запущенном сквере. Покинув Старожар на последнем автобусе, Матей вернулся в Топлевину и три часа прятался в лесу. Дома он оказался после полуночи. Дора и Маташ уже спали.

 Через две недели Матей поехал в Старожар снова. Дора спала. Матей не стал ее будить: она уже давно с ним не разговаривала. Маташ провожал его и нес чемодан. Матей кутался в кофту, на плече покачивалась сумка-планшетка. Чтобы не казаться простаком, он надел серые школьные брюки, белую рубашку и галстук-галочку.

 Когда прибыл первый автобус, Матей вошел в пустой салон и занял место в хвосте. Чемодан стоял в ногах, тускло мерцая пряжками. Автобус тронулся с места. Сквозь оконную муть Матей видел, как оседают на асфальт облака пыли, как стоит у остановки Маташ. Он медленно уменьшался до размеров муравья, растворяясь в зеленом пейзаже. Рассвет озарял асфальтовую нить дороги, линии электропередач, пышные макушки деревьев.

 Матей подавленно вздохнул и отвел взгляд. Он сжал чемодан ногами, будто кто-то в пустом автобусе мог его украсть. Неожиданно для себя Матей осознал, что неизвестность его не пугает. Он покидал деревню, и впервые за долгое время его наполняло легкое, запредельное спокойствие.

1554, апрель

- Надеюсь, его мать дома, - устало произнес Йозеф.

 Серый “зенит” ехал по длинной асфальтовой дороге, мимо голых полей и ветряков. В ярко-голубом небе висело слепящее солнце.

- Я узнала график её работы. Она должна быть дома, - сказала Марина.

- Готов поспорить, что там тоже был какой-то жуткий инцидент.

- Думаешь?
- Пташек снимался в порно с унижениями. Люди не делают это просто так.

 Визит к Зофке Купине истощил Йозефа. Отделу особых расследований нередко доставались дела о пострадавших детях, и к этой части работы Йозеф до сих пор не мог привыкнуть. Даже расчленения он воспринимал гораздо спокойнее, не пропуская их через себя.

- Кстати, что у него с фамилиями? – спросил Йозеф. – Почему их так много?

- Савич – фамилия матери. Ковач – фамилия умершего мужа. Пташек – фамилия, которую пропавший взял после его смерти, - объяснила Марина. - Потом он вступил в брак с Купиной. Менять фамилии они не стали.

- Пташек был вдовцом? – удивился Йозеф.

- Да. Его мужа зарезали в Красном квартале.

 Йозеф нахмурился. Люди редко меняли фамилии без причины. Судя по тому, как решительно Матей Пташек избавился от фамилии мужа, брак не сложился. Обдумывая это, Йозеф задремал. Проснулся он от того, что Марина похлопала его по плечу.

- Вставай. Приехали, - сказала она.

 Поправив шляпу, Йозеф вышел из машины. В слякотной дороге искрилось солнце. Резали глаз беленые дома с яркими крышами и наличниками. Йозеф посмотрел на дом, где жила Дора Савич. В палисаднике цвела береза, усыпанная сережками, щетинился колючками голый шиповник.

 Марина подошла к деревянным воротам, покрытым ярко-зеленой краской, и постучала кулаком по калитке. Йозеф задумчиво смотрел на ворота. Краска лежала неровно, под ней виднелись темные пятна. Йозеф нахмурился. Лаяли вдалеке деревенские собаки.

- Кто там? – спросила из-за калитки молодая женщина.

- Полиция Загреба, детектив Вранич, - сказала Марина, снимая с пояса жетон.

 Калитка открылась. Нева лет тридцати озадаченно смотрела на жетон. У неё были темные глаза и рыжие волосы, совсем не такие, как у Пташека. За подол желтого платья цеплялся полосатый котенок.

- Вам чем-нибудь помочь? – с опаской спросила женщина. Она странно покосилась на Йозефа, оглядывая его с ног до головы.

- Мы пришли по поводу Матея Пташека. Вы могли знать его под именем Матей Савич, - сухо произнесла Марина. – Как вас зовут?

- Тана Савич. Я замужем за его братом, - представилась женщина и отошла в сторону, подвинув котенка калошей. – Проходите.

 Йозеф вошел во двор вслед за Мариной, внимательно осмотрелся. Возле будки дремала овчарка. У сарая стояли под жестяным навесом стояли бидоны. Вдоль дома выстроились горшки с геранью и “свечками”. На резном крыльце лежала книга. За сетчатой дверью, ведущей в дом, Йозеф разглядел захламленную веранду.

- А что случилось? Матек что-то сделал? – спросила Тана.

- К вам разве не приходили пять лет назад? – внимательно посмотрела на неё Марина.

- А должны были? – оробела Тана.

- Пять лет назад Матей Пташек пропал. Теперь его снова ищут. Мы пришли, чтобы поговорить с его родственниками, - сказала Марина. – Дора Савич и Маташ Савич. Они дома?

 - Да… Дома. Сейчас позову.

 Взяв котенка на руки, Тана поднялась на крыльцо. Рыжая коса и желтое платье исчезли в полумраке веранды. За домом квохтали куры.

- Если бы этот следователь до сих пор работал, я бы ему голову намылила, - нахмурилась Марина. – Сюда ехать всего полчаса.

 Открылась дверь. На крыльцо вышли векты - мужчина лет тридцати и женщина с уставшим, чуть морщинистым лицом. Темные волосы, карие глаза и резкие черты лица выдавали в них родственников. Векта запахнула халат, накинутый поверх пижамы, и спокойно села на крыльцо. В распущенных волосах проглядывала седина. Вект сел рядом с ней. Одет он был по-деревенски: в холщовые штаны, свободную рубаху и черную жилетку с пестрыми кисточками.

“Дора и Маташ”, - догадался Йозеф.

 Вект посмотрел на него, но быстро перевел взгляд на Марину. Тана встала у векта за спиной, прислонившись к пыльному окну веранды. Марина молчала. С непроницаемым видом она рассматривала Савичей, ожидая реакции.

- Матек действительно пропал? – спросил наконец Маташ. В его голосе слышалось искреннее беспокойство.  

- Да. Пять лет назад.

- К нам никто не приходил, - угрюмо сказала Дора и покосилась на Йозефа. Ее взгляд сочился неприязнью.  

- Именно. Об этом я и хочу с вами поговорить, - сказала Марина.

- Мы ничего не можем вам рассказать, - поморщилась Дора. – Матей уехал лет десять назад. С тех пор мы не общались.

- Может, он общался с кем-то еще? – спросила Марина, выжидающе глядя на Маташа и Тану.

- Нет, - уловил намек Маташ. – Я говорил Матеку, что он может писать мне. Но он не писал…

- Может быть, он звонил вам? Хотя бы раз? – настаивала Марина.

- Нет. Он впутался в историю, опозорил нас и уехал в Загреб, - произнесла Дора. – Поэтому мы и не общались.

- Какую историю?  

 Йозеф насторожился. Тана стояла, сложив руки на груди, опустив взгляд. Маташ нервно покусывал губу. Не выдержав пристального взгляда Марины, он вздохнул и заговорил:
- У него был… роман с деревенским доктором. Женатым доктором. Когда все об этом узнали, наши ворота забросали мусором, а доктора побила жена. Матей уехал сразу же, как получил паспорт.

- Так было лучше для него. Его бы здесь затравили, - виновато добавила Тана.

 Йозеф делал вид, будто разглядывает дом. Он незаметно осматривал прошлое. Юный Матей Пташек, тогда еще Савич, ходил по двору, поливал цветы, выкатывал на улицу велосипед…

- Вам знакомо имя Юхан Линд? – спросила Марина.

 Не удержавшись, Йозеф покосился на Савичей. Ни один из них не изменился в лице. За сетчатой дверью показался мальчик лет семи. Он уперся в дверь ладонями и носом. Заметив его, Тана погрозила пальцем. Мальчик скрылся в доме.

- Впервые слышу. Кто это? – спросила Дора.

- Один из свидетелей, - солгала Марина.

 Йозеф вернулся в прошлое. Дора Савич, еще не успевшая поседеть, ударила Матея ладонью по лицу. Тот пошатнулся. На губах Матея выступила кровь.

- А что это он делает? – простодушно спросила Тана.

 Йозеф заметил колкий взгляд Доры. Маташ сглотнул.

- Домнул медиум осматривает прошлое, - объяснила Марина.

- У нас в доме не происходило ничего незаконного, - сказала Дора. – Если что-то и происходило, то в катакомбах.

- Там, где их видел мальчишка Двораков? – отрешенно спросил Йозеф. Заметив непонимающий взгляд Марины, он произнес:
- Какая-то женщина сказала, что мальчишка Двораков видел Матея с кем-то в катакомбах.

- Да, именно там, - подтвердила Дора, нахмурившись. - Они с доктором туда и ходили.

- Мы можем поговорить с этим доктором? – спросила Марина.

- Надеюсь, ваш медиум умеет общаться с мертвыми, - мрачно усмехнулась Дора. – Домнул доктор утонул два года назад.

 Марина и Йозеф обменялись понимающими взглядами. Повисла неловкая тишина.

- Кто-нибудь может отвести нас к этим катакомбам? – спросила Марина.

- Да. Это совсем рядом, - сказал Маташ. – Пойдемте, я вам покажу.

 Дора укоряюще посмотрела на него:
- Давай, показывай людям наш срам… У нас же не было из-за этого проблем.

- Хватит, мама. Они из полиции, они видят такое каждый день, - возразил Маташ.

 Дора промолчала. Маташ пошел к калитке. Йозеф проводил его тяжелым взглядом. Он догадывался, что именно увидит в катакомбах.

 Улица спала. Пахло влажной землей, в слякотной дороге отражалось голубое небо. Маташ направился к узкому переулку между домами. Под его ботинками хлюпала грязь. Марина шла за ним, уверенно обходя лужи. Остановившись, Йозеф повернулся к воротам Савичей и скользнул по ним стеклянным взглядом. Играл аккордеон, позвякивали бубны, шумели трещотки. Плясали люди в пестрых накидках и ярких масках. Пригоршни мусора врезались в ворота, оставляя на краске грязный след. В пыль падали рыбьи скелеты, овощные очистки, потроха животных…

 Йозеф моргнул, видение исчезло. Осталась лишь длинная тень, лежащая на воротах. Йозефу вспомнился фильм “Мусорная шлюха”, где Виктора Купину обсыпали мусором. Матей Пташек, который был его партнером, в этом фильме не снимался. Догадка всплыла сама собой, но Йозеф решил подумать об этом позже. Он развернулся и, увязая ботинками в грязи, поспешил за Мариной в переулок. Хлюпали темные лужи, с ярких заборов свешивались сучковатые ветви. Йозеф пытался ступать аккуратно, хотя в этом уже не было смысла. Черные ботинки, блестящие лаком, облепила комковатая грязь.

 Маташ вышел на окраину деревни, где раскинулся голый каркас леса. Под сучковатыми кленами росли колючие кусты, на темной земле выделялись островки зелени. Марина шла, хлопая полами плаща. Йозеф выглянул из-за ее спины и увидел впереди поляну, окруженную деревьями. На другой стороне поляны возвышался крутой холм с темным устьем пещеры.

- Вот они, катакомбы, - остановился Маташ и указал на холм. – Внизу всего две камеры, остальное затоплено.

- И какая из них нам нужна? – спросила Марина, с подозрением оглядывая холм.

- Та, что слева, - с горечью в голосе произнес Маташ. - Если у вас есть фонарь, я пойду. Заходите еще, если нужно будет.

- Конечно.

 Маташ развернулся и пошел обратно – туда, где выделялись на фоне неба голые кроны и яркие черепичные крыши. Марина повернулась к Йозефу. Он стоял, грея руки в карманах пальто. Его остекленевший взгляд был прикован к холму.

- Ваше мнение, домнул граф? – спросила Марина.

- Подозрительно. Очень подозрительно. Вход загрязнен, но если мы подойдем ближе, я смогу что-нибудь рассмотреть.

- Ты правда хочешь туда спуститься?

- Это выглядит, как плохая западня, но никто из этой семейки за последние пять лет сюда не приходил, - усмехнулся Йозеф. – Вряд ли они собираются нас там укокошить.

- Если там окажется то, о чем ты думаешь, нам придется открыть еще одно дело, - напомнила ему Марина.

- И мы сразу же его закроем, потому что виновник мертв. Идеальное раскрытие. Как раз для статистики.

- Ладно, пошли. Но сначала я проверю, что там, - согласилась Марина. – Не хочу, чтобы ты сломал ногу или куда-нибудь провалился.

 Йозеф решительно направился к холму. Влажная почва липла к ботинкам, замедляя шаг. Остановившись перед пещерой, Йозеф пристально уставился в темноту. В густой пелене черно-белого тумана Матей Пташек, тогда еще Матей Савич, нерешительно подошел к спуску в катакомбы - юный и щуплый, похожий на воробья, в несуразной вязаной кофте. Поправив очки, Матей шагнул вперед, и тьма поглотила его.

 Вышел Матей не один. Его придерживал за плечо худощавый вект в сером пыльнике: аккуратно причесанный, гладко выбритый, не похожий на маргинала. Йозеф стиснул зубы. Он осматривал один понедельник за другим. Сначала приходил Матей с пустой корзиной, затем вект с сачком. Уходили они поодиночке, в обратном порядке. Вект возвращался в деревню. Матей собирал ягоды и лишь затем покидал лес.

 - Всё чисто. Только вода и насекомые, - выглянула из пещеры Марина. – Но осторожнее на ступенях, тут скользко.

 Йозеф вынырнул из прошлого, его подташнивало. Сглотнув кислую слюну, он заглянул в пещеру. Марина стояла на лестнице, освещая фонарем каменистые своды, вырывая из темноты корни деревьев и вкрапления свинца. Это был обычный допожарный бункер.

 Желтоватый конус света медленно спускался вниз. Звенела подземная капель. Взгляд Йозефа потемнел, затуманился. Пещера кишела помехами. Мимо прошла призрачная фигура Матея. Йозеф посмотрел вперед. Вект вел Матея в левую камеру, держа его локтем за горло. В ушах гудела кровь.

- Я был прав, - холодно произнес Йозеф. – Вект притворился раненым, попросил Пташека о помощи и напал.

- Думаешь, это тот самый доктор?

- Не знаю. Надо сравнить лица, - честно ответил Йозеф и указал рукой вперед. – Нам туда. Они ходили в ту камеру.

 Ботинки стучали по влажному полу. Пахло плесенью. Наконец желтоватый свет заполнил тесную камеру. Здесь не было ничего, кроме камней и мха. Йозеф посмотрел в угол и разглядел в тумане помех туго набитый мешок. На нем, уткнувшись щекой в сукно, лежал Матей. Его округлые очки тускло мерцали в полумраке. Вект в расстегнутом пыльнике нависал над Матеем, как коршун, продавливая мешок ладонями. Йозеф похолодел.

- Если этот вект – деревенский доктор, то их доктор был насильником, - мрачно произнес он. – Он сфотографировал Пташека и начал его шантажировать. Это длилось с мая по июль.

- У тебя хорошее чутье, - с одобрением сказала Марина.

- Просто я очень внимательный, - нехотя ответил Йозеф. Ему стало гадко, будто по коже проползла змея.

 Задерживаться в Топлевине не стоило: день только начинался. Йозефу предстояло осмотреть недвижимость Шандора Бабича: двухэтажную квартиру в Бетонаре и дом в Новом Титановаце. Шандор Бабич не возражал. Он не хотел пятнать свою репутацию укрывательством брата.

 “Зенит” ехал по ровной трассе. Йозеф курил, выдыхая дым в приоткрытое окно. Над бурым полотном земли нависало голубое, как фарфор, небо. Медленно крутились лопасти белоснежных ветряков. Йозеф пытался осмыслить увиденное. Люди в пестрых костюмах, скрывающих лица, забрасывали ворота Савичей пищевым мусором. Виктору Купине набивали рот грязными тряпками. Матея Пташека, одетого в шорты и белую рубашку, насиловал на камеру актер-вект, перегнув через бортик ванной. Темная, долговязая фигура нависала над мешком с полынью, над обмякшим Матеем.

 Устало вздохнув, Йозеф вдавил окурок в пепельницу. На горизонте вырастали размытые силуэты Загреба: серый бетон, кирпичные массивы, стеклянные небоскребы… Полуденное солнце отражалось в окнах, осыпая город режущими искрами.

 Под ребристым потолком автовокзала гудела толпа, бормотали динамики. Матей робко стоял возле квадратной колонны, держа в руке чемодан, вцепившись пальцами в ремень сумки. За широкими окнами возвышалась на площади стела с часами. Над бетонными многоэтажками висели в голубом небе хлопья облаков.

 Матей нерешительно осматривался. Мимо проходили люди с чемоданами, родители с детьми, старики с тележками. Никто не смотрел на Матея, одетого в школьные брюки, вязаную кофту и чистую рубашку с галстуком-галочкой. Маташ оказался прав. У загребчан не было времени, чтобы разглядывать незнакомцев.

 Узнав у охранника, где находится ближайший храм, Матей вышел на просторное крыльцо. По площади ходили люди. Слева бетонным монолитом нависал железнодорожный вокзал. Справа тянулась широкая дорога, где блестел хромом и стеклом поток автомобилей. Ускользнув от таксистов, Матей перешел на другую сторону и скрылся во дворах.

 Сверкали окна рыжих шестиэтажек, цвел возле подъездов каштан. Матей шел с чемоданом в руке, обходя тенистые детские площадки. Изредка на него смотрели невиты, вышедшие погулять с детьми. Вдалеке, в просвете между домами ярко сверкали золотистые искры. Матей знал, что там находится храмовый холм.  

 Миновав дворы, Матей робко остановился у распахнутых ворот. Даже в Старожаре не было таких храмов. За золотистым кованым забором высился холм, покрытый ковром из желтых хризантем. В склоне холма выделялся бетонный портал, украшенный гирляндами из колокольчиков. На стальных дверях золотились сигилы солнца.

 Матей вспомнил, что привело его сюда, и скривился. Закусив губу, он направился к порталу. В воздухе висел медовый запах хризантем, позвякивали на ветру колокольчики.

 Бетонная лестница, ведущая вниз, оказалась длинной. Спустившись в зал мистерий, Матей нерешительно замер. На ровные ряды скамеек падал из потолочных окон желтый свет. В алтарной нише мерцала статуя Солнца, дымились курильницы. Пахло шалфеем и миррой. Жрец, одетый в мантию и маску, поджигал благовония. Нахмурившись, Матей собрался с духом и побрел к алтарю.

 Услышав его тихие шаги, жрец обернулся. Матей подошел к нему, поставил чемодан на пол. Матей смотрел на жреца, запрокинув голову. За круглыми стеклами маски виднелись темные глаза.

- Добрый день, ментор, - робко поздоровался Матей. Определить пол жреца было сложно.

- Здравствуйте, молодой человек, - глухим женским голосом ответил жрец. – Я ментора Ольга. Вам требуется помощь?

- Да… - с облегчением признался Матей и, сглотнув, заговорил. – Мама сказала, что мне нужно переехать из деревни в город. Она сказала, чтобы я пришел в храм, потому что с жильем и работой меня могут обмануть. Может быть, если вы знаете, куда я мог бы пойти…

- Вам повезло. Наш храм сотрудничает с организацией, которая помогает нуждающимся.

- И как мне… связаться с ними?

 Жрица достала из складок мантии визитку и протянула Матею. Он поправил очки, поднес визитку к лицу. "Рука помощи", - сообщала зеленая надпись на белом фоне. Ниже был указан адрес. В углу стояла рукописная пометка: "М. Ольга".

- Это недалеко, полчаса по прямой, - сказала жрица. – Скажете администратору, что вы от меня, и она вас заселит.

- Большое вам спасибо, - искренне улыбнулся Матей и спрятал визитку в карман.

 Уютные привокзальные дворы закончились, уступив место мрачноватым шестиэтажкам из голого бетона. Матей не сразу нашел нужный дом, не сразу понял, что вход находится с торца. Ступени вели к зеленой металлической двери под рифленым козырьком. На двери висела табличка - “Рука помощи”. Матей поднялся на крыльцо и потянул дверь. Та поддалась.

 Матея приняли со сдержанным сочувствием. Администратор, векта в черном платье, сделала копию его паспорта, попросила заполнить анкету и отправила в соседний дом: там располагалась ночлежка, где Матею выделили койку. В этой ночлежке ему предстояло жить ближайший месяц.

 Матей спал на верхнем ярусе кровати и делил небольшую комнату с четырьмя невитами. На нижнем ярусе спал мужчина с испитым лицом. В углу напротив обитал старик с костылем. Кровать у окна занимали двое юношей. Один был тощим и мрачным, другой держался развязно. Вслушиваясь в разговоры соседей по комнате, Матей узнал, что развязный юноша был проституткой. 

- А ты что, сразу не понял? У него же всё на лице написано, – искренне удивился тощий юноша, с которым Матей разговаривал чаще всего. – Зря они его взяли. Станет он каким-нибудь продавцом, и что? Снова захочет денег и вернется на улицу.

 Матей покинул ночлежку в начале осени. Ему нашли квартиру в рабочем квартале, которую сдавала семейная пара, и работу в закусочной, расположенной неподалеку. Квартира представляла собой узкую комнату, но аренда стоила всего лишь двести лей. В закусочной Матею выдали красный фартук и пышный галстук в белую полоску.

 Мебели в квартире было мало. Под единственным окном, выходящим на реку, стояла дешевая кровать. Дощатый пол был покрыт серой краской, стены - бледно-голубой. Кухня состояла из мини-холодильника и складного столика с переносной плиткой. Туалет и душ находились в тесных каморках у входа. Если бы не прежние жильцы, оставившие платяной шкаф с зеркалом, Матею пришлось бы хранить одежду на стуле.

Быт наладился быстро. Засыпая, Матей не задергивал штору, чтобы легче было вставать на работу. Будильник он ставил на пол - тумбочки не было. Иногда, просыпаясь ночью от жажды, Матей видел через окно, как отражаются в реке пестрые огни другого берега, слышал слабые обрывки музыки, принесенные ветром. От уборщицы в закусочной Матей узнал, что видит по ночам один из старых районов, Кршевину. Горожане, впрочем, называли его иначе - Красный квартал.

Работая в закусочной, Матей с удивлением замечал, что не устает. Раньше он тратил все свободное время на огород, кур и кухню. Переехав в Загреб, он остался один. Теперь ему не нужно было стирать чужую одежду и готовить еду. Матей питался салатами и вареными яйцами. Иногда он жарил яичницу или варил несложный суп. Времени стало гораздо больше.

 Нередко, возвращаясь вечером домой, Матей смотрел телевизор - старый, портативный, купленный в комиссионном магазине. Особенно его притягивали детективы со сценами насилия. Иногда, когда в кадре появлялся труп, Матей представлял на его месте доктора Леаху. За этим обычно следовало желание написать Маташу письмо, но Матей вспоминал, кто именно уговорил его покинуть Топлевину, и желание быстро пропадало.

 В декабре пришлось сменить очки. Матей выбрал фасон, который посчитал городским. Новые очки подчеркивали брови, придавая Матею серьезный вид.

 Закусочная, в которой он работал, была недорогой. Туда ходили рабочие с промзоны, подростки-морке и иммигранты из Моравии с мягким акцентом. Незадолго до Нового года в закусочной стал обедать вект, не похожий на обычных посетителей. Ему было около двадцати, но выглядел он солидно, как офисный клерк. Темные волосы, карие глаза и крупный нос придавали ему загадочный вид. Он носил серые костюмы и полосатые галстуки.

 Приходил вект часто, почти каждый день. Сначала он заказывал омлет и чашку кофе, затем донер, затем еще одну чашку кофе. Он всегда заказывал одно и то же, но делал это частями.

 В конце января вект в очередной раз пришел обедать. Он заказал омлет и кофе. Подходя к нему снова, Матей уже знал, что вект закажет донер.

- Еще что-нибудь, домнул? – с вежливой улыбкой спросил он.

- Я хотел бы узнать, как вас зовут, - дружелюбным тоном произнес вект.

- Матей, - ответил он и насторожился. Разговор принимал странный оборот.

- Это прозвучит странно, но я начал ходить сюда, потому что увидел вас через окно, - сказал вект. – Я хотел заговорить с вами сразу, но не решился. 

 Матей замер. Сдавило грудь, запахло полынью. Тяжело дышал в темноте доктор Леаху. Улыбаясь через силу, Матей молча смотрел на векта.

- Вы в порядке? – озадаченно спросил вект.

- Да, да... – заверил его Матей. – Просто я… редко общаюсь с людьми. Вне работы.

- Может, вы хотите пообщаться вне работы со мной? Если вам, конечно, такое интересно… - с улыбкой произнес вект. – Ничего необычного, просто попьем кофе. Прогулку не предлагаю – сезон не тот.

- Я мог бы, но… Вы уверены? Просто кофе? - несмело уточнил Матей.

- Да. Если вам что-то не понравится, то мы просто разойдемся.

 "Да, наверное… - панически думал Матей. – Если я схожу всего один раз, ничего страшного не случится. Мы ведь будем в кафе. Может, он нормальный…"

- Да, давайте, - слабо улыбнулся Матей, пытаясь скрыть волнение. – Вы знаете, куда можно пойти? Просто я обычно сижу дома…

- На улице Рацина, напротив видеопроката, есть кофейня "Салют". Если вы свободны завтра в шесть вечера, давайте встретимся там.

- Давайте. Завтра у меня как раз выходной. А вас как … зовут?

- Войтек. Войтек Ковач. Я работаю напротив "Салюта", в прокате.

 Когда Ковач ушел, Матей поспешно скрылся в туалете и заперся в кабинке. Он сидел на крышке унитаза, ссутулившись, обхватив себя руками. Холодный свет ламп бил по глазам. Белый кафель удушливо пах хлоркой.

 "Зачем я согласился?.. – мучительно думал Матей. – Он очень вежливый, но это странно. Может, он вообще там не работает… А если работает? Какая разница..."

 Остаток смены прошел сумбурно. Матей слишком часто ловил себя на мрачной мысли: даже если Ковач не задумывал ничего плохого, он мог изменить свое мнение, узнав о Матее больше.

Вернувшись домой в подавленном настроении, Матей сразу же лег спать. Несколько раз он просыпался и обнаруживал себя в темноте. За темным окном искрились на другом берегу неоновые огни.

 Утро прошло спокойно, будто разговора с Ковачем не было. В обед Матей начал волноваться - до назначенной встречи оставалось пять часов. Вечером Матея охватил странный фатализм. Почистив коричневый костюм, надев белую рубашку и галстук-галочку, Матей покинул квартиру. Шел снег, оседая на полях шляпы. Стылый ветер трепал полы пальто. Матея не покидало ощущение, будто он идет на собственную казнь. 

 Ковач не обманул. Он сидел на скамье возле кофейни и курил, хотя Матей пришел немного заранее. В кофейню Ковач вошел после Матея, придержав для него дверь.

 Ничего плохого не произошло. Ковач рассказал о себе: он работал в видеопрокате, интересовался кино и не был в браке. Матей побоялся спросить, почему Ковач заговорил про брак. Вместо этого он тоже рассказал о себе. Узнав, что Матей любит смотреть детективы, Ковач удивился.

- Необычное увлечение, - сказал он. – Но так даже лучше. Я их тоже смотрю, хотя больше всего мне нравятся исторические драмы.

 Вторая встреча состоялась через неделю: Ковач пригласил Матея в кино. Затем это повторилось - и даже не один раз. В какой-то момент Матей стал приходить к Войтеку на работу, чтобы смотреть фильмы там, на видеофоне.

- У меня дома тоже видеофон есть. И коллекция кассет. Я тебе как-нибудь покажу, - сказал Войтек.

В марте, после ужина в кофейне, Войтек пригласил Матея в эльске. Оторопев, Матей попытался придумать ответ, но ничего не выходило.

- Если я слишком тороплюсь, то просто скажи. Я не хочу на тебя давить, - сказал Войтек. 

- Всё в порядке, просто… - замялся Матей, нерешительно глядя на него. – Думаю, ты должен знать, что я… уже был кое с кем. Три месяца. Но это был всего один человек.

 В детали Матей решил пока не вдаваться – это было неважно.

- Мне двадцать лет, я живу в Загребе и не хожу в храм, - успокоил его Войтек. – С чего ты взял, что это может меня волновать?

- Мало ли, вдруг… – нервно улыбнулся Матей.

 Эльске находился в том же квартале и назывался пристойно – "Ирис". В фиолетовой комнате с зеленой плиткой ярко мерцали турецкие фонарики. Опасения Матея не сбылись. Войтек не сделал ничего плохого, хотя у него была такая возможность. Под конец Матей едва не вспомнил о докторе Леаху, но решительно прогнал эту мысль. Ему не хотелось портить светлый момент.

 В апреле Войтек и Матей заключили брак. Приглашать на свадьбу было некого: у Войтека не было живых родственников, а Матей своих родственников видеть не желал. Они поужинали в ресторане и зашли в фотоателье. Войтек был в сером костюме, с желтой герберой в петлице. Матей был в желтой свадебной мантии поверх свободного костюма. Мантия не доходила до колен и не скрывала фигуру - в Топлевине это считалось вульгарным. Матея радовало, что он больше не носит фамилию матери.

 Соседи Войтека копили в квартире мусор, поэтому совместная жизнь началась в квартире Матея. Теперь напротив кровати стояла тумбочка с большим телевизором и видеофоном. Возле шкафа появился стеллаж с кассетами, рядом с кухней - раскладное кресло. В шкаф Войтек поставил неподписанную коробку с кассетами, однако Матей решил пока о ней не спрашивать.

С появлением Войтека пришлось начать готовить, но Войтек ел все и не делал замечаний. Времени на быт уходило меньше, чем в деревне – даже теперь. Иногда Войтек уходил играть в бильярд. Матей оставался дома, не желая навязываться.

По выходным они ходили в торговый дом, и Войтек помогал Матею выбирать одежду. Не желая выделяться из толпы, Матей начал носить узкие брюки и приталенные пиджаки. Когда он захотел сменить стрижку, Войтек показал ему фотографию из журнала и посоветовал покрасить волосы в пепельный.

- Тебе будет к лицу. Очень эффектно и необычно, - сказал он.

 На новых снимках, сделанных в фотобудках, у Матея были волнистые волосы: мягкие, пепельного цвета, прикрывающие уши и шею. Со временем Матей начал заправлять волосы за правое ухо, и Войтека это почему-то очень обрадовало.

 Про коробку в шкафу Матей успел забыть, но летом Войтек заговорил о ней сам. В коробке хранились не только кассеты, но и выпуски журнала “Карамель”. Сидя на краю кровати, Матей брал их один за другим и недоверчиво разглядывал леденцово-яркие обложки. На заднем сиденье автомобиля, обтянутом красной кожей, лежал щуплый невит в эротичном подобии полицейской униформы. На руках невита поблескивали наручники.

 Матея охватила странная тоска. Ему пришлось покинуть Топлевину лишь потому, что всего один человек увидел его вместе с доктором Леаху. Свидетелями того, что произошло с невитом на обложке, были тысячи людей.

 "И как-то же он с этим живет", - подумал Матей. 

- Я опасался говорить тебе сразу, чтобы не напугать, - опасливо сказал Войтек. Он сидел сбоку от Матея. Коробка стояла на полу.

- Я бы не сказал, что это страшно, - честно ответил Матей.

- Есть и другие журналы, но они мне не нравятся. Там всё слишком мерзкое, - признался Войтек. – Они просят моделей делать вид, будто им неприятно. Не знаю, кто вообще такое покупает.

 Матей раскрыл журнал на случайной странице. Слева лежал на зеленом кафеле связанный невит в коротких белых шортах и чепчике с красным крестом – медбрат. Справа целовались на простынях два невита в прозрачных рубашках и атласном белье. Сквозь синий шифон и черную сетку просвечивала бледная кожа.

 "И они тоже как-то живут", - подумал Матей.

 Войтек, кажется, не ожидал такой спокойной реакции, но она его порадовала. Теперь, когда у них совпадали выходные, Войтек показывал Матею кассеты студии “Луна-парк”. За окном сгущался теплый летний полумрак. Зажигались по ту сторону реки пестрые огни. Призрачно светился экран телевизора.

- Мне нравится, что они всегда находят интересную натуру, - сказал Войтек. Он сидел на своей половине кровати, подложив под спину подушку. – Не люблю, когда снимают в каких-то подвалах. Это жутко.

- Дорого, наверное, - произнес Матей. Он сидел сбоку, укрывшись пледом.

 На экране телевизора шел через гостиную невит, играющий роль проститутки - субтильный юноша с темными волосами, одетый в голубую рубашку и красные шорты. Один вект запирал за ним дверь, другой сидел на диване. Квартира выглядела так, будто в ней жил богач из Бетонары: светлый мраморный пол, стена из голубых стеклоблоков, белый кожаный диван… Пока один вект связывал невиту руки за спиной, второй искал что-то в саквояже. Невит глуповато улыбался и говорил по-хорватски с мягким моравским акцентом. Голубые глаза странно сверкали. На темных волосах мерцали золотистые блестки.

- Этого актера нашли в Моравии. Его зовут Лео Диамант, и он теперь живет где-то в Загребе, - объяснил Войтек.

- А как они с ним договаривались? По-норвежски? – спросил Матей, глядя на норвежские субтитры.

- Вряд ли. Через переводчика, наверное.

 Матей мало что знал про Моравию: лишь то, что в прошлом веке Моравия развязала войну, потерпела поражение и, уменьшившись, сильно обеднела. В том, что Лео Диамант решил оттуда уехать, пусть даже таким способом, не было ничего удивительного.

 Войтек явно был увлечен Лео Диамантом, потому что на второй кассете Матей вновь его увидел. Надев блестящую рубашку и красные шорты, Лео отправился в бар - такой же вычурный, как квартира с первой кассеты. Там, соблюдая условности жанра, Лео заметила компания из пятерых вектов, а другие посетители бара не стали им мешать. Каштановые волосы, присыпанные золотистыми блестками, неряшливо растрепались. Под голубыми глазами с монетами зрачков темнела потекшая тушь. Сменяли друг друга короткие субтитры на норвежском.

- Он иногда выступает на вечеринках, - объяснил Войтек, поглядывая на Матея. В его голосе слышалась неловкость. - Но мне в такие места ни за что не попасть.

- Всякие клубы для богатых? – спокойно спросил Матей. То, что происходило на экране, его не трогало. Всё выглядело слишком неестественно.  

- Ага. Особняк "Содом". Чтобы купить приглашение, нужно заплатить тридцать тысяч. А потом каждый год платить по шестьдесят тысяч, - сказал Войтек и встревоженно спросил. – Ты не обижаешься, что я вот так вот обо всем говорю? Если тебе неприятно…

- Не волнуйся так, Войтек. Это всего лишь фильмы, - улыбнулся Матей.

 Коллекция кассет оказалась внушительной. На половине из них появлялся Лео Диамант, остальные актеры были того же типажа. Локации сменяли друг друга, словно лошади на карусели: хромовый декор дорогих гостиниц, голубая плитка бассейнов, теннисные корты… Когда Лео Диамант вошел в бильярдную, обставленную зеркальными статуями, Матей с удивлением заметил, что в этом фильме у Лео Диаманта пепельные волосы. Матей решил не говорить об этом с Войтеком, которому наверняка было неловко.

 "Ничего страшного", - подумал Матей. Ему нравилось, как он теперь выглядит.

 Войтек тоже делал вид, будто все произошло само собой. По выходным они смотрели фильмы. Иногда Войтек уходил играть в бильярд. Матей оставался дома: он не любил лишний раз покидать квартиру.

 В сентябре Войтек вернулся из бильярдной ближе к полуночи, мрачный и побледневший. Сидя на краю кровати, он курил и нервно стряхивал пепел в банку из-под кофе. Дым ускользал сквозь открытую форточку, растворялся в темном небе. Болезненно сверкал неоном другой берег. 

- Что случилось, Войтек? – спросил Матей, сев рядом с ним. – Я же вижу, что-то не так…

 Войтек нехотя посмотрел на него. Рыжий огонек сигареты мелко подрагивал. Войтек глухо произнес:
- Я проиграл девять тысяч.

 Матей непонимающе уставился на него. У него заныло в груди.

- В бильярд?.. – выдавил он.

- В тарок, - тихо произнес Войтек и отвел взгляд.

- Ты играешь в тарок? – удивленно спросил Матей. Его охватил странный холод.

- Да…

- И ты не говорил об этом мне?

- Я думал, что тебе это не понравится, - честно признался Войтек.

- Так и есть. Мне это не нравится, - сказал Матей дрожащим голосом и удивился, услышав в нем гнев. – Почему я узнал об этом только сегодня?

- Раньше мне везло.

- И что теперь?

- Это серьезные люди… - упавшим голосом произнес Войтек. – Если я не верну долг через неделю, будет… очень плохо. И мне, и тебе. В прошлом месяце они скинули человека с моста. Об этом писали в газетах.

 Матей оцепенел, потерянно уставился перед собой. Гнев схлынул, оставив лишь тупую усталость. Казалось, будто Войтек сидит совсем далеко. Числа пульсировали в голове: девять тысяч, девять тысяч, девять тысяч... Матей получал пятьсот лей в месяц, Войтек – шестьсот.

- Но они сказали, что есть один вариант… - с опаской начал Войтек. Матей неприязненно покосился на него.

- Этот человек, домнул Радич, знает, что я в браке, - сбивчиво продолжил Войтек. – Он, оказывается, знает, как тебя зовут, как ты выглядишь… Клянусь, Матек, я ему ничего не рассказывал. Ни о себе, ни о тебе!

- Продолжай, - сухо приказал Матей. Его грызло нехорошее предчувствие.

- В общем, если ты… побудешь с ним немного… Он спишет долг, - закончил Войтек.

 Он выжидающе смотрел на Матея. Матей тяжело смотрел в ответ. Войтек напоминал ему побитую собаку.

- Немного? – спросил Матей, сдерживая гнев.

- Один вечер. Не больше… - стыдливо произнес Войтек. – Он сказал, что ничего странного не будет. Просто ему…

- Замолчи, - холодно перебил Матей.

 Войтек умолк. Он сидел, сплетя в замок дрожащие пальцы. Матей молчал. В голове мелькали образы: леденцово-красное сиденье машины, золотистые блестки на каштановых волосах, черные потеки туши… 

 "Болван. Болван, болван…" – пульсировала горькая мысль.

- Матек?.. – с опаской окликнул Войтек.

 Опомнившись, Матей мрачно посмотрел на него.

 - Я помогу тебе. Но ты больше не будешь играть в тарок, - произнес он чужим, строгим голосом. – Во что угодно, где нужно ставить деньги. Если ты сделаешь это снова, я подам на развод.

- Спасибо! Спасибо, Матек… - воскликнул Войтек, схватив его за руку, заглядывая ему в глаза.

- И мы никогда больше не будем об этом вспоминать.

Домнул Радич назначил встречу на субботу. Два дня прошли, как вязкий гриппозный сон. Матей стоял перед зеркальной дверцей шкафа. Его отражение застегивало пуговицы на рубашке, надевало галстук-галочку, поправляло воротник. За окном дотлевал закат, разгорался пестрый неон. Войтек, неловко отводя взгляд, помог Матею надеть пиджак: коричневый, с излишне глубокой шлицей, невыносимо приталенный. Обувшись, Матей сел в кресло. Из зеркала на него смотрел невит с пепельными волосами, в модных очках. Матей вспомнил, как мать ударила его, узнав про доктора Леаху.

 Войтек вызвал такси, подал Матею пальто и шляпу. В подъезде пахло мышами и сигаретным дымом. За окном общего коридора трепетала в темноте желтая ветошь листвы, холодно светились квадраты чужих квартир.

 Таксист равнодушно вел машину. Внизу, за тросами моста тяжело колыхались свинцово-черные волны. Слепили фары, тлели красные огни, гудели клаксоны. Матей видел в темном окне призрачное отражение собственного лица: тень от шляпы, пепельная прядь, длинный нос. Тихо играло радио. В черных волнах Савы проступили отблески Красного квартала: кроваво-красные, ядовито-зеленые, мертвенно-синие… Войтек несмело взял Матея за руку, крепко сжал, будто цепляясь за него.

- Ты так нервничаешь, будто сам собираешься лечь под этого Радича, - раздраженно сказал Матей, отдернув руку.

- Извини… - пробормотал Войтек.

 Таксист высадил их в Красном квартале, перед гостиницей. На влажном асфальте лежали бледно-голубые отсветы. “Дельфин”, - светилась над входом неоновая вывеска. Носило ветром обрывки хоппе: визжал аккордеон, гудел контрабас, выл терменвокс. На периферии зрения вульгарно блестели яркие плащи.

 Стиснув зубы, Матей поднялся на крыльцо гостиницы. Войтек следовал за ним, как растерянный ребенок. По бетону ползли зыбкие тени.

 Звякнул колокольчик, повернул голову портье. Матей не знал, что сказать. Он был одет, но ему стало зябко. Полумрак вестибюля давил, мерцание светильников резало глаз.

- Мы к домнулу Радичу, - послышался вдалеке знакомый голос. – Меня зовут Войтек Ковач.

- Второй этаж, четырнадцатый номер.

 Матей позволил Войтеку взять себя под руку. Поскрипывали ступени, тускло блестели перила. Матей шел механически, как автоматон. Пахло полынью. Звонко падали капли.

 Войтек остановился перед дверью номера и неуверенно постучал. Матей оцепенел. В животе набух холодный ком.

- Ковач, это ты? – грубовато спросил из-за двери мужчина.

- Да, домнул, - с дрожью в голосе отозвался Войтек.

- Так заходи, чего стоишь? Открыто.

 Войтек придержал дверь. Матей вошел в номер, замер в пороге. Войтек помог ему снять пальто, повесил шляпу на крючок. Тускло горела люстра, на голубых стенах висели морские пейзажи. Матей невольно покосился на арочный проем с тяжелыми кистями занавесок. Он разглядел кованую спинку кровати, смятое одеяло, галстук на полу…

 Нервно сглотнув, Матей перевел взгляд на того, кто позвал его сюда. Домнул Радич, полноватый вект средних лет, сидел на кожаном диване, держа в руке бутылку коньяка. Глаза маслянисто блестели, из-под жилета торчала мятая рубашка. На кофейном столике стояли два бокала и блюдо с колбасным ассорти.

Радич лукаво посмотрел на Войтека. Затем перевел взгляд на Матея, медленно осмотрел его с ног до головы.    

- Отлично, Ковач… - довольным тоном произнес он. – Вблизи твой муж даже лучше, чем издалека.

- Спасибо, домнул, - растерянно сказал Войтек.

 Матей не знал, что сказать. Он растерянно посмотрел на Радича. Тот улыбнулся, приподнял бутылку.

- Коньяк? – спросил он, сально улыбнувшись.

- Да, пожалуйста, - отрешенно сказал Матей.

 Незаметно стряхнув с себя руку Войтека, он прошел к дивану и сел рядом с Радичем. Удушливо пахло одеколоном. В ракушке пепельницы сгрудились окурки. Матей сидел, плотно сдвинув колени. Войтек, в пальто и шляпе, беспомощно стоял у входа.

- Прошу, - сказал Радич и поставил перед Матеем бокал с коньяком.

 Матей взял бокал. Застучали по стеклу зубы, горло обожгло горечью. Скривившись, Матей поставил опустевший бокал на столик. Ему хотелось закрыть глаза и уснуть.

- Оставь нас, Ковач. Посиди пока внизу, в ресторане. Тебя позовут.

- Хорошо, домнул, - боязливо сказал Войтек.

 Бросив на Матея виноватый взгляд, он скрылся в коридоре. Радич смотрел на дверь, за которой медленно стихали шаги. Из приоткрытого окна доносились обрывки музыки. Радич повернулся к Матею, окинул его сытым взглядом.

- Выпей еще. Ты какой-то зажатый, - сказал он.

 Матей пил и чувствовал, как тело наливается тяжестью. Накренились стены, дрогнули кисти на занавеске, глухо скрипнули пружины. Матей уронил гудящую голову, уткнувшись носом в подушку. Кто-то потянул его за волосы, на темной стене блеснуло зеркало. Матей осознал, что он сидит на диване в гостиной и пытается завязать шнурки. Его подташнивало. Если он закрывал глаза, тошнота исчезала.

- Забери своего мужа, Ковач. Сам он отсюда не уйдет, - довольным тоном произнес Радич.

 Матей вскинул голову и понял, что уснул на диване. Сбоку стоял Радич в банном халате. Матея приподняли, он увидел над собой размытое лицо Войтека.

- Вставай, Матек, пошли… - бормотал он.

 Матей повис на нем, обвив шею тяжелыми руками. Войтек помог ему встать и повел к двери. Матей осторожно переставлял ноги, чтобы не запнуться. В глазах плыло. Очки перекосились.

- Жаль, что ты больше не будешь со мной играть, - прорвался сквозь шум голос Радича. – Муж у тебя… легкий на подъем.

- До свиданья, домнул, - нервно попрощался Войтек.

 Матей чувствовал, как его выволакивают в коридор. Беспорядочно мотались полы пальто. Матей понял, что на нем нет шляпы, но тут же об этом забыл. На влажном асфальте неподвижно лежали фиолетовые блики. Ботинки тускло отливали лаком. Войтек стоял у дороги и ловил такси. Поводив головой, Матей увидел кованые завитки скамьи, на которой сидел. К горлу подступил ком. Матей нетвердо качнулся вперед, и его стошнило себе на ботинки.

 Проснулся Матей утром. Болела голова. В скоплении размытых пятен Матей узнал клетчатое одеяло, слепящий квадрат окна, свою коричневую пижаму. Вслепую повернувшись к тумбочке, Матей ощупью нашел очки и сел, спустив ноги с кровати. Мир обрел форму. Войтек сидел за кухонным столом. Перед ним стояла пепельница.

- Хочешь есть? Я приготовил… - с опаской начал Войтек.

- Нет. Не хочу, - устало перебил его Матей.

 Войтек замолчал. Матей молча сидел на краю кровати. Войтек несмело смотрел на него.

- Прости меня, Матек. Я не думал, что всё так…

- Кажется, мы договаривались, что не будем об этом вспоминать.

 Войтек отвел взгляд. Матей встал и побрел в ванную. Из зеркала, покрытого мыльными брызгами, на него посмотрело сонное лицо. Спутанно висели пепельные волосы с темными корнями. Сняв пижаму и очки, Матей залез под душ. Он долго сидел, обхватив колени руками, вслушиваясь в шум воды, видя перед собой лишь бледную зелень.

 Войтек быстро принял новую версию реальности. После Осеннего Равноденствия он позвал Матея в кино на шведский детектив. Не ощутив отторжения, Матей согласился. Когда однажды вечером Войтек нерешительно достал из коробки кассету с Лео Диамантом, Матей спокойно, хоть и холодно, улыбнулся. Войтек с облегчением вздохнул и вставил кассету в видеофон.

 Войтек не перестал ходить в бильярд, но показал Матею, где находится бильярдная. Новый год они встретили дома. Начался январь сорок пятого. Матей по-прежнему работал в закусочной, Войтек – в видеопрокате. Матей связал Войтеку домашнюю кофту с оленями.

 Февраль выдался суровый. Влажные снегопады превращались в гололед. Матей проводил выходные дома. Он начал читать триллеры и спал дольше, чем обычно. Ему снилась Топлевина, но теперь это были приятные сны. Однажды, проснувшись от шума, Матей решил, что вновь ругаются соседи. Высунув голову из-под одеяла, он сонно потер глаза. У входа возвышались два темных силуэта.

 Надев очки, Матей оцепенел. Он увидел двух вектов в шляпах и плащах. Один из них, брюнет с мясистым лицом, держал Войтека за грудки и прижимал к стене. У Войтека кровоточил нос, на светлой рубашке темнели красные капли. Другой вект, молодой блондин, стоял перед Войтеком, разминая кулаки в перчатках. Не успев этого осознать, Матей заглянул в прошлое, и его пробрало ужасом. Вместо голов у вектов были черно-белые шары из шевелящихся помех.

 "Кварц…" – догадался Матей и машинально потянулся к тумбочке, где стоял телефон.

Блондин повернулся, заметив движение. Волна телекинеза отбросила Матея назад. Он ударился головой о спинку кровати, в ушах зазвенело. Матей попытался отползти, но ему заломили руку и силой поставили на ноги. От боли у Матея потемнело в глазах. Он слабо вскрикнул и обмяк. Сопротивляться не стоило.

Войтек, прижатый к стене, испуганно водил глазами. Его словно придавило невидимой плитой. Брюнет усмехался.

- Надо же, у твоего мужа сегодня выходной, - глумливо сказал он. – Он знает про лесопилку? Или ты ему не сказал?

- Какую еще лесопилку?.. – выдавил Матей. У него заныло сердце.

- Моего друга. Я вложился в неё… - тихо произнес Войтек. Его глаза блестели от страха.

- Твой муж помог своему приятелю и вложился в его лесопилку. Лесопилка сгорела, приятель исчез. Теперь твой муж обязан вернуть долг, - объяснил брюнет, брезгливо поморщившись, и приказал блондину. – Заткни его.

 Матей рефлекторно дернулся, нижнюю часть лица сдавило ладонью. Брюнет ударил Войтека кулаком в живот, Войтек вскрикнул. Его били по лицу, по корпусу... Матей нервно дышал, втягивая носом воздух. Он поймал себя на том, что не хочет звать на помощь.

 Избиение прекратилось. Схватившись руками за живот, Войтек обессиленно сполз по стене на пол. С окровавленного лица капала на рубашку кровь. Матей осознал, что чужая ладонь исчезла с его лица. Ныла за спиной заломленная рука.

- Это на первый раз, - сказал брюнет, глядя на Войтека сверху вниз. – Еще раз просрочишь платеж – будет хуже. И не только тебе.

- Не трогайте его, пожалуйста… - зашевелил Войтек окровавленными губами.

 Матей похолодел. Брюнет окинул Войтека неприязненным взглядом и подошел к Матею. Запустив пальцы ему в волосы, сжал кулак и медленно потянул. Шумно втянув воздух сквозь зубы, Матей склонил голову набок. Его бросило в дрожь. Войтек беспомощно сидел на полу, привалившись к стене. Он вытирал кровоточащий нос ладонью.

- У тебя красивый муж, Ковач, - насмешливо произнес брюнет. – Ты не думал, что он может тебе помочь? Я не по этой части, но в квартале много фаршаков вроде него.

 Матей впился в Войтека холодным взглядом.

- Не забирайте его никуда… - гнусаво пробормотал Войтек. Он вновь попытался вытереть кровь с лица, но лишь сильнее её размазал.

- Даже не надейся. Мы здесь не для того, чтобы выполнять за тебя твою работу.

 Войтек всхлипнул. Матей понял, что его больше не держат. Векты молча вышли из квартиры. Щелкнул замок. У Матея подогнулись ноги, и он тяжело осел на кухонный стул. Болел затылок, звенело в ушах.  

 Опираясь рукой о стену, Войтек встал. Скрипнула дверь ванной, зашумела вода. На голубой стене остались кровавые мазки. Матей устало вздохнул и побрел к кровати. Забравшись под одеяло с головой, он сжался и попытался заснуть.

 Когда его разбудили, было еще светло. Матей нехотя надел очки. Войтек стоял возле кровати, на опухшем лице розовели синяки. Из ноздрей торчали комочки ваты.

- Сядь, - сухо приказал Матей.

 Войтек с виноватым видом сел на край кровати. Он смотрел на Матея так, будто ожидал удара.

- Сколько ты должен? - строго спросил Матей.

- Шестьдесят… тысяч…

 Матей молчал. Это был их совместный заработок за шестьдесят месяцев. Матей понимал это умом, но не мог прочувствовать.

- Сколько ты должен выплачивать в месяц?

- Десять.

- И когда ты вложился в эту лесопилку?

- В декабре… - пробормотал Войтек. – Она сгорела через неделю. Я в январе выплатил десять тысяч… Потом не смог.

 Матей задумчиво нахмурился. Уже два месяца Войтек скрывал от него очередной долг: отмечая Новый год, покупая билеты в кассе кинотеатра, выбирая очередную кассету с Лео Диамантом. О том, что владелец лесопилки наверняка обманул Войтека, Матей решил не говорить.

- Не знаю и не хочу знать, где ты достал эти десять тысяч, но прекрати это немедленно.

- А как же долг?

- Долг будет в любом случае. Мне так или иначе придется… делать то, о чем они говорили.

- Может, нам лучше уехать? В Венгрию, в Сербию?.. – с надеждой спросил Войтек.

- Чтобы заниматься проституцией там? – с недобрым смешком произнес Матей. – Нет уж, спасибо.

- Мы найдем обычную работу.

- Сербы едут сюда, чтобы найти работу. А в Венгрии такие цены, что нам придется работать за еду. Точнее, мне придется работать за еду. Потому что тебе опять придет в голову какая-нибудь замечательная идея.

 Войтек опустил взгляд. Он смотрел на собственные колени. Матей поправил очки, машинально пригладил рукой спутанные волосы. От них пахло табаком. Матей строго посмотрел на Войтека и произнес:
- Я не хочу, чтобы из-за чужого долга эти громилы заперли меня в каком-то подвале. Поэтому мне придется тебе помочь. Когда долг будет выплачен, мы разведемся.

 Войтек удивленно вскинул голову. Его темные глаза влажно блестели.  

- Я исправлюсь. Я докажу, что мне можно доверять, - тихо произнес он.

- Делай что хочешь. Только не ввязывайся в новые долги. Я не Лео Диамант, за меня столько не заплатят.

 Войтек мало что мог, если принимал решения сам, но хорошо выполнял приказы. Когда Матей попросил его узнать расценки, Войтек надел пальто и вышел из квартиры. Вернулся он вечером. Расценки Матея удивили: пятьдесят, сто, двести лей… Он готовился к более скудным заработкам.

 Из закусочной Матей уволился – пятьсот лей погоды не делали. Войтек тоже уволился - Матея должен был кто-то охранять. Вечером того же дня Матей сидел на кровати и отрешенно разглядывал одежду, которую принес с рынка Войтек: красно-черные брюки с зебровым узором, блестящая белая рубашка, короткий плащ из синего винила… Матей вытаскивал одну вещь за другой. У него подрагивали пальцы. Тусклыми вспышками проносились воспоминания. Запах полыни в катакомбах, турецкие фонарики в номере "Ириса", золотистые блестки на каштановых волосах… Вспомнив коллекторов, Матей закусил губу. Ему не хотелось узнавать, на что они были способны.

 Над городом сгустился сумрак. За окном, тронутым инеем, тлели в темноте желтоватые огни. Глухо тикали часы. Войтек, одетый в серый костюм, сидел на краю кровати и нервно курил. Матей стоял перед шкафом, пытаясь собраться. В зеркале отражался невит, которого он раньше не видел: сероватые круги вокруг глаз, дешевый атлас рубашки, вульгарные брюки. Стиснув зубы, Матей смотрел перед собой.

- Ты помнишь инструкции? – сухо спросил он.

- Да… - отозвался Войтек. - Деньги в руки не брать, цены не называть, приходить за тобой на адрес.

 Матею не хотелось, чтобы Войтек попал в тюрьму за сутенерство – даже на год. В тюрьме он мог наделать еще больше долгов. Это значило, что Войтеку ни в коем случае нельзя было касаться денег.

- Если нас задержат вместе, говори, что ты просто фетишист.

- Ладно...  

 Войтек помог Матею надеть плащ, они вышли в подъезд. Пахло пылью и окурками, тускло светила лампочка. Матей накинул капюшон плаща, Войтек запер дверь. Глядя на новые ботинки без шнурков, отливающие лаком, Матей с сожалением подумал, что мог бы уехать из Хорватии один. Его здесь ничего не держало.

 "И что это даст? У меня даже образования нет", - с досадой подумал он.

- Не волнуйся, Матек, - осторожно сказал Войтек, положив руку ему на плечо. - В этом доме много жильцов, которые… не отличаются от нас.

- Не от нас, а от меня, - устало огрызнулся Матей.

 Войтек промолчал, вытерпев укор. Но он был прав. Раньше, возвращаясь с работы, Матей не раз видел соседок, которые уходили куда-то в коротких платьях, но не придавал этому значения. Соседки, кажется, не смущались, а другие жильцы их словно не замечали. Но снимать капюшон Матею все равно не хотелось.

 Идти пришлось пешком. Уже стемнело, под ногами хлюпал влажный снег. Матей брел по мосту, грея руки в карманах. Войтек шел рядом. Проезжали машины, сверкали фары. В ледяной кромке реки застыл неоновый огонь. Матею было зябко - плащ едва доходил до середины бедра. Изо рта вырывался пар.

- Я нашел улицу, где всё закварцовано, - нерешительно заговорил Войтек. – Там стоят мальчики, много эльске и полиция берет всего тысячу.

- В месяц?

- Ага.

 По мосту пронесся холодный ветер, Матей поежился. Он пытался представить, как улыбается незнакомому человеку и делает вид, что очень его хочет. У него не получалось. Матей представил, как то же самое делает Кай, веселый юноша из провинции. Губы Матея растянулись в улыбке. Она казалась резиновой, но Матей сомневался, что сможет в первый день добиться большего.

 Улица, о которой говорил Войтек, находилась недалеко от моста. По обе стороны стояли дома из бурого кирпича, не выше трех этажей. Кое-где их покрывала яркая краска, кое-где висели обрывки объявлений. На углу мигал яркими лампочками фасад малехауза. Напротив выстроились эльске: "Колибри", "Мираж", "Тигровая лилия"… Лапшичная с широкими окнами, залитая теплым светом, смотрелась в пестрой темноте чужеродно.

 Матей снял капюшон. Войтек разглядывал афиши малехауза. Целовались две вампирши, облизывал полицейскую дубинку бледный морке, обнимала скелет полуголая женщина… Дойдя до последней афиши, Войтек поморщился. Матей растерянно оглядывал улицу. Неспешно проезжали машины. По тротуарам бродили юноши в ярких брюках и блестящих плащах.

 К Войтеку подошел молодой полицейский. Войтек сунул что-то ему в ладонь, полицейский молча кивнул и ушел. Нервно сглотнув, Матей вновь осмотрелся. Он заметил пустующее место на другом конце улицы, возле эромагазина с зеркальной витриной. На снежной слякоти ледянисто блестели розовые отсветы. В фиолетовой витрине отражалась деревянная скамья. Собравшись с духом, Матей направился к ней. Войтек покорно следовал за ним.

- Сиди здесь и жди, - сказал ему Матей, остановившись возле скамьи. - Если вдруг разминемся, то ищи меня в лапшичной.

- Понял, - растерянно кивнул Войтек. Он сел на скамью, спрятав руки в карманы.

 Сдержав тяжелый вздох, Матей отвернулся и пошел к обочине. Его утешало, что он больше не носит короткую стрижку – даже сейчас у него мерзли уши. Поправив очки, Матей прислушался к пустоте внутри себя и натянуто улыбнулся. Он стоял у обочины, глядя в лобовые стекла проезжающих машин. По стеклам пробегали неоновые огни. Не зная, как говорить с прохожими, Матей выискивал тех, кто никуда не спешил, и с улыбкой смотрел на них, пытаясь поймать их взгляд. Машины проезжали, векты смотрели сквозь Матея и шли дальше. В темном небе мертвенно светилась желтоватая луна.

 У Матея уже начали зябнуть ноги, когда один из прохожих, вект в бежевом плаще, заметил его взгляд и подошел. 

- Сколько? – устало спросил вект.

- Двести, - ответил Матей, натянуто улыбаясь.

- В эльске пойдешь?

- В какой?

- Вот в этот, - сказал вект и ткнул пальцем в сторону "Тигровой лилии".

 Матей улыбнулся еще шире:
- Конечно, домнул.

 Осторожно, чтобы не спугнуть векта, Матей помахал рукой. Войтек повернул голову. Матей показал пальцем на эльске. Войтек кивнул.

- Чего это ты ему сказал? Куда идешь? – спросил вект.

- Да, - признался Матей. В этом и заключался его план. Наличие Войтека должно было отсеивать опасных незнакомцев.

- Ладно. Пошли, - сказал вект. Взяв Матея под руку, он повел его через дорогу.

- Чего вам хочется, домнул? – с улыбкой спросил Матей. У него подрагивали колени.

- Ничего особенного. Просто классика.

 Матей промолчал. Он надеялся, что правильно его понял.

 В вестибюле "Тигровой лилии" пахло сигаретным дымом и цветочным освежителем. На рыжих стенах вполсилы горели светильники, за матовым стеклом виднелся размытый силуэт портье. Матей видел лишь женские руки с красными ногтями. Вект предъявил паспорт, сунул мятые купюры. Матея охватило странное оцепенение. 

 Номер выглядел ярко, но пустовато. У кровати стоял торшер с бахромой, на стене висело большое зеркало. Замявшись, Матей нерешительно снял плащ. Собственные руки казались ему чужими. Ему вспомнились турецкие фонарики "Ириса", их пестрые отсветы на фиолетовых стенах… Стряхнув воспоминание, Матей повесил плащ на вешалку.

- Держи. Двести, - сказал вект, протягивая деньги.

 Матей спрятал их во внутренний карман плаща. Голова кружилась, будто её сдавило обручем. 

- Очки не снимай, - предупредил вект.

 Он ушел через полчаса. Матей сидел на кровати, прикрывшись одеялом. Краем глаза он видел отражение в зеркале - ссутулившийся профиль с растрепанными пепельными волосами. Рубашка и брюки валялись на полу. Матею казалось, будто за пределами номера нет ничего, кроме холодной бездны. Улицы, залитой неоном, не существовало. Войтека не существовало.

 Когда час подошел к концу, Матей нехотя оделся и покинул эльске. Под ботинками хлюпал снег. Войтек сидел на скамье возле эромагазина. В фиолетовой витрине отражались пестрые огни. Сунув руки в карманы, Матей перешел дорогу. Он сел на скамью, устало выдохнул.

- Всё в порядке? – спросил Войтек. Его голос звучал неуверенно, чужеродно.

- Да. Пойдет, - спокойно ответил Матей. Это было жуткое спокойствие.

Векты, которых интересовал Матей, слабо отличались друг от друга: старше тридцати, уставшие, слегка помятые. Один подъехал на машине, красном "зените", и увез Матея на ближайшую парковку. Удалился он, сунув Матею сто лей. Решив не осмысливать происходящее, Матей вернулся к Войтеку.

 Другой вект, очень похожий на предыдущего, повел Матея в эльске "Мираж". В вестибюле с голубыми стенами пахло сигаретами и освежителем, в номере висело на стене большое зеркало. Последний вект, которого удалось привлечь уже под утро, повел Матея в "Колибри". На ухоженных руках портье поблескивали черные ногти. Матея не покидало ощущение, будто он здесь уже был.

 Возвращаясь домой через мост, Войтек и Матей не разговаривали. Оказавшись в квартире, Матей лег на заправленную кровать и, не переодеваясь, отключился. Когда он проснулся, было уже светло. Войтек спал на разложенном кресле, укрывшись колючим одеялом. На вешалке поблескивал виниловый плащ, в кармане которого лежало восемьсот лей.

 Февральский заработок шокировал Матея. Впервые в жизни он держал в руках двенадцать тысяч, и хотя десять из них пришлось отдать, две тысячи остались у него. Тысяча должна была уйти на жизнь, еще тысяча – на взятку полицейскому, который присматривал за улицей Марича.

 Весна пришла рано. Улица Марича преобразилась. Блестели сосульки, звенела капель, в лужах отражались неон и звездное небо. Появились векты, которые не выходили зимой. Им не хватало денег, поэтому они вели Матея в один из баров и покупали дешевый алкоголь, который делал их клиентами и открывал доступ в уборную.

 Наиболее вежливые покупали выпить не только себе, но и Матею: "лунный камень" из ракии и голубого ликера, "малахит" из ракии и мятного ликера, "аметист" из ракии и черничного ликера… Матей выпивал – так было проще принять, что его ведут в уборную. Привычка курить возникла сама собой.

 Утром, если Матей был пьян, Войтек вел его домой, заботливо держа под руку. Разговаривали они редко, лишь о деньгах и долге. Матей спал в кровати, потому что заселился в эту квартиру первым. Войтек спал на разложенном кресле, которое привез с собой. До развода оставалось сорок тысяч лей.

 В конце марта Матею впервые попался проблемный вект. Он привел Матея в "Тигровую лилию" и долго не мог начать. Разозлившись, вект ударил Матея кулаком по лицу, и у него всё получилось.

 Пока вект надевал пальто, Матей сидел на краю кровати в расстегнутой рубашке и потирал ладонью ноющую челюсть. Он был уверен, что завтра придется замазывать синяк.

- За избиения доплачивают, - недовольно произнес Матей.

- Ага. Можешь пожаловаться своему сутенеру, он обязательно что-нибудь предпримет, - сказал вект и покинул номер.

 "Сволочь…" – подумал Матей. Когда шаги стихли, он привел себя в порядок, надел плащ и ушел, оставив после себя смятую постель.

 На улице было свежо. В ночных облаках висел тонкий серп луны. Мимо проезжали машины, прогуливались векты и проститутки. Из баров доносились отголоски музыки. Запахнув плащ, Матей спустился на влажный тротуар и, посмотрев в сторону эромагазина, замер. Рядом с Войтеком сидел полицейский в фуражке и шинели - невысокий, полноватый. Матей насторожился. Это был не тот полицейский, которому Войтек обычно платил.

- И куда это мы смотрим? – раздался сбоку довольный голос.

 Матей рефлекторно дернулся, его схватили за локоть. Испуганно оглянувшись, Матей замер. На него смотрел сверху вниз улыбающийся полицейский в синей шинели – молодой вект, чуть старше тридцати. На фуражке серебилась звезда Гекаты. На жетоне была указана фамилия - Кравец. У Матея похолодело в груди.

- В чем дело, домнул? – спросил он, изобразив серьезность.

- Не нервничай так, Кай. Мы просто хотим поговорить, - с недоброй улыбкой произнес Кравец.

- Вы меня с кем-то путаете.

- А твой муж сказал, что он именно так тебя и называет. Когда ты с незнакомцами по эльске ходишь, - усмехнулся Кравец. Притянув Матея к себе, он силой повел через дорогу. 

- Это наше личное дело, - возразил Матей, нехотя следуя за ним.

- Может, публичное?

 Матей уязвленно промолчал. Он не вырывался, пока Кравец вел его к эромагазину. Заметив их приближение, второй полицейский изогнул в улыбке тонкий рот. Этот вект был старше, чем Кравец. На рыхловатом лице поблескивали в тени фуражки глаза.

 Кравец подвел Матея к скамье, но не ослабил хватку. Матей напряженно смотрел на Войтека. Тот виновато отвел взгляд. Матей машинально прочел фамилию на жетоне второго полицейского – Варга.

- Давай, Ковач. Расскажи еще раз эту забавную историю, - шутливо ткнул его в плечо Варга.

- Мне нравится, когда мой муж притворяется проституткой, - пробормотал Войтек. – Мы решили иногда делать вид, что это действительно так…

- Это правда, Кай? – с лукавым прищуром посмотрел на него Варга. – Или тебе больше нравится имя Матей?

- Если не верите, то загляните в его шкаф. Там полно кассет с актером, у которого тоже пепельные волосы, - сказал Матей.

- И поэтому вы сюда каждую ночь ходите?

 Матей не смог ответить. Он знал, что такое может случиться, но не был к этому готов. Однако что-то ему подсказывало, что Варга устроил этот спектакль не ради ареста.

- Что вам нужно? – утомленно спросил Матей.

- Тот, кому вы платили раньше, больше здесь не появится. Теперь это наша улица, - веско произнес Варга. – Если будете платить нам по две тысячи в месяц, мы сделаем вид, что вас здесь нет.

 Матей напряженно молчал. Он пытался придумать ответ, который не привел бы к уголовному наказанию. Войтек испуганно оглядывал полицейских.

- А что думаешь ты, Ковач? – спросил Варга, снова ткнув его в плечо. – Готов платить две тысячи в месяц и иногда давать нам своего мужа?

- Вы говорили только про деньги! – вскинулся Войтек.

- Какая разница? Человеком больше, человеком меньше… - Варга сверлил его пристальным взглядом. – Он всё равно спит со всеми подряд.

- Разницы действительно нет, - холодно произнес Матей.

 Войтек посмотрел на него, удивленно вскинув брови.

- Твой муж умнее, чем ты, Ковач, - с насмешкой в голосе сказал Кравец. – Может, это он всё и придумал?

- Никто ничего не придумывал, - устало сказал Матей. – Просто скажите, куда мне идти.

- Сейчас пойдем, не волнуйся. Только пусть твой муж сначала заплатит, - подмигнул ему Варга.

 Матей промолчал. Войтек запустил ладонь в карман плаща и вынул оттуда мятые купюры. Незаметно сунув их Варге в ладонь, он с опаской произнес:
- У меня с собой только тысяча. Я могу отдать остаток завтра?

- Конечно, - спокойно сказал Варга.

 Деньги исчезли в кармане шинели. Варга встал со скамьи, поправил фуражку. Ледянисто-розовый свет отражался в лакированном козырьке. Матей оцепенел, увидел отражение улицы в фиолетовой витрине. Полицейские были выше него на две головы. Матей представил бледные туловища в полумраке, и его затошнило. Он сдержался, сглотнув кислую слюну.

- Куда вы идете? Когда он вернется? – нервно спросил Войтек.

- На соседнюю улицу, - ответил Варга. – Мужа тебе вернем часа через два. Можешь пока поесть или в кино сходить.

 Войтек дернул уголком рта и недобро посмотрел на Варгу. Матей остановил его укоризенным взглядом. Войтек смягчился.

- Буду ждать тебя здесь, - сдержанно сказал он.

 Варга шел, держа руки в карманах шинели, торжествующе глядя перед собой. Кравец держал Матея за локоть. Матей ускорил шаг, чтобы не волочиться за ним. Под расстегнутый плащ проникал стылый ветер. Отойдя от эромагазина, полицейские свернули за угол. В лужах колебался грязно-желтый свет фонарей.

- В следующий раз выцепи какую-нибудь девку, - сказал Кравец.

- Девка была в прошлый раз. Если тебе что-то не нравится, можешь подождать внизу.

- Да нет, я тоже поднимусь. Он достаточно женственный.

 Матей отстраненно вслушивался в их разговор. Полицейские прошли мимо закусочной, визерома с зеленой вывеской, подвального бара… Сразу за ним находился эльске "Рубин". Вывеска заливала алым светом рыхлый снег перед крыльцом.

 Варга толкнул дверь и скрылся в полумраке, Кравец затащил Матея в тесный вестибюль. Варга прошел мимо стойки портье, не заплатив. Сосредоточившись, Матей попытался незаметно осмотреть прошлое. Всюду стоял плотный зернистый туман – и на первом этаже, и на втором.

 Сдавшись, Матей вернулся в настоящее. Варга открыл ключом номер, Матея втолкнули внутрь. Когда дверь закрылась, его наконец отпустили. Матей с опаской огляделся. На красных стенах висели светильники, в большом зеркале отражалась кровать с кованой спинкой. Окна не было. Матею стало не по себе.

 Варга снял шинель и повесил ее на вешалку. Кравец потянулся к выключателю, и комнату залил неоново-красный свет. В багровой темноте улыбались алые лица, мерцали кокарды. Изобразив улыбку, Матей начал снимать плащ.

 В зеркале клубилась алая мгла, мелькали бледные лица и конечности. Наручники холодно давили на запястья. Матей видел, как Варга косится на зеркало, видел свое бедро – белое, как тесто. Черный гольф сливался с темнотой, нога напоминала культю. Отвернувшись, Матей прикрыл глаза и заглянул в прошлое. Красный полумрак наполнился призрачным туманом. Теперь Матей не видел Варгу – лишь гротескный, размытый силуэт.

 Как и многие векты, Варга и Кравец себя переоценили. Ушли они уже через час. Включив обычный свет, Матей оделся и тихо выскользнул за дверь. Портье не обратил на него внимания. Возле бара курили нетрезвые векты. Моргала вывеска визерома. В закусочной сонно перекусывали проститутки.

 Когда Матей показался из-за угла, Войтек вскочил со скамьи и подбежал к нему.

 - Как ты, Матек? – встревоженно спросил он.

- Пойдет. Я ожидал худшего, - сказал Матей с хрипотцой. У него побаливало горло.

- Они говорили что-нибудь еще?

- Нет. Но, судя по всему, тебя не посадят, а меня не занесут в реестр, - успокоил его Матей. - Пойдем в лапшичную. Я зверски голоден.

 Они заняли столик в углу. Гудели флуоресцентные лампы, поблескивал на стенах желтый кафель. У окна втягивала лапшу компания из трех проституток, в углу пил чай старый вект. Матей жадно ел, не обращая внимания на саднящее горло. Войтек сидел напротив с чашкой кофе, мрачно нахмурившись. Из окна на его лицо падали розоватые отсветы. С улицы доносились приглушенные голоса, обрывки музыки.

- Мне так хотелось убить этого гардача… - произнес вдруг Войтек.

- Мне тоже. Если он вдруг сдохнет, я не расстроюсь, - согласился Матей, накручивая на вилку лапшу.

- Он не говорил, как часто ты ему будешь нужен?

- Нет. Но я думаю, что ему быстро станет скучно.

 Войтек промолчал. Он задумчиво смотрел в окно. Матея одолевали сомнения. Ему вдруг захотелось рассказать про доктора Леаху, но он сдержался. Матей догадывался, что Войтек и без того чувствует себя виноватым. Знание о том, что именно сделал доктор Леаху, добило бы его.

 Как Матей и предполагал, Варга потерял к нему интерес уже через месяц. Когда он увидел, как Варга и Кравец уводят с улицы девушку в красном плаще, он убедился в этом окончательно.

 В мае наконец потеплело. Матей сменил плащ на пиджак, купил взамен вишневых брюк шорты из серого габардина. Войтек сопровождал его, а по выходным ходил в кино. Матей оставался дома. Спали они раздельно и почти не разговаривали. Когда Войтек однажды не вернулся домой, Матей спокойно лег спать. Рано или поздно Войтек должен был завести роман на стороне. Но утром Войтек домой не вернулся. Не случилось этого и вечером.

 Надев обычный костюм, Матей вышел из квартиры. В кармане пиджака лежал снимок из фотобудки, сделанный в конце прошлого лета: Матей робко улыбался, Войтек обнимал его за плечо. Это было их последнее совместное фото.

 Возле подъезда цвел шиповник, кирпичные дома терялись в сумерках. На влажном асфальте подрагивал искусственный свет. Матей шел сквозь темные дворы: хмурый, ненакрашенный, в узком коричневом костюме. Матей вспомнил, что надевал этот костюм, когда Войтек водил его к Радичу. Поежившись, Матей закурил.

 В бильярдной, куда Войтек обычно ходил, его не оказалось. В кинотеатре тоже. Билетер, взглянув на снимок, сообщила, что Войтек был здесь вчера, но об этом Матей знал и без нее.

 Вариантов оставалось немного. Перейдя на другой берег, Матей оказался в Красном квартале. Он неловко себя чувствовал, находясь здесь ночью в приличной одежде – среди неоновых огней и зеркальных витрин, среди вульгарных афиш и блестящих платьев. Поразмыслив, Матей отправился в эромагазин, где Войтек покупал кассеты с Лео Диамантом. Кассир, молодой морке с проколотым ухом, не видел Войтека ни вчера, ни сегодня.

 Не оказалось Войтека и на улице Марича. На углу курили Варга и Кравец. Подходить к ним Матей не рискнул. Варга скользнул по Матею взглядом, но, кажется, не узнал его. Мрачно нахмурившись, Матей побрел обратно. Стало ясно: Войтек пропал.

 Если бы это случилось в феврале, Матей не стал бы его искать. Но за прошедшие три месяца между ними установилось хрупкое понимание - не супругов, но подельников. Придя в полицейский участок, Матей заявил о пропаже Войтека Ковача. Приняли заявление с неохотой, но им пришлось это сделать – заявлял муж.

 "Я сделал всё, что мог", - решил Матей. Вернувшись домой, он уснул.

 Проснулся Матей после полудня, один. На разложенном кресле, в котором обычно спал Войтек, неряшливо валялся плед. В сером небе ворочались тучи, накрапывал дождь. Матей съел бутерброд. Перенес телефон на кухонный стол, раскрыл телефонный справочник.

- К вам не поступал Войтек Ковач? – спрашивал Матей всякий раз, когда дозванивался в больницу.

 Пепельница наполнялась окурками. Когда список больниц подошел к концу, Матей открыл новую пачку сигарет. Он стал обзванивать морги. Санитары отвечали, что Войтек Ковач к ним не поступал.

 Вернув справочник на стеллаж, Матей забрался под одеяло и включил телевизор. Стучал в окно дождь, ветер гнал по небу рваные тучи. Матей отрешенно смотрел шпионский триллер. Он пытался понять, стоит ли сегодня выходить в Красный квартал. С одной стороны, работать без Войтека было опасно. С другой стороны, нужно было отдавать долг – оставалось еще двадцать тысяч. Решив подумать об этом вечером, Матей закутался в одеяло. Его накрыло тревожной дремой.

 Телефонный звонок прорвался сквозь сон. Поспешно встав, Матей взял трубку. В пепельнице горкой лежали окурки.

- Алло, - сонно пробормотал Матей.

- Полиция, детектив Габрич, - произнес усталый мужской голос. – Мне нужно поговорить с Матеем Ковачем.

- Это я. В чем дело? - настороженно спросил Матей. Сонливость стремительно испарялась. 

- Войтек Ковач приходится вам супругом?

- Да, - мрачно ответил Матей.

- Вам необходимо явиться для опознания трупа. Завтра, к десяти утра.

- Куда?

- Улица Раткович, дом восемь. Вход с торца. При себе иметь паспорт.

- Понял.

- Ждем вас завтра, домнул. Не опаздывайте, - сказал Габрич. Раздался щелчок, потянулись гудки. Матей обмякшей рукой положил трубку на рычаг.

 "Вот и всё. Вот и всё, вот и всё…" – крутилась в голове заевшая мысль.

 Почистив зубы, Матей выпил кофе и через силу съел бутерброд. Войтек, скорее всего, действительно был мертв. Но это не обнуляло долг: если должник умирал, нелегальные конторы принимались за его близких. У Войтека в Загребе никого не было – лишь овдовевший Матей.

 "Надо было расстаться с ним сразу же", - подумал он.

 Вечером Матей пошел в Красный квартал – один. Варги нигде не было. Вект в дорогой шляпе повел Матея в эльске, вект помоложе, водивший "плутон", поехал с Матеем на парковку. Третий вект, похожий на студента, пригласил Матея в бар. Привычно выпив коктейль из мятного ликера и ракии, Матей последовал за студентом в уборную.

 Заработав к утру семьсот лей, Матей побрел домой. Нужно было поспать хотя бы четыре часа. Не раздеваясь, он повалился на кровать и заснул. Проснувшись, обнаружил за окном серое небо и накрапывающий дождь. Матей смыл потекшую косметику, переоделся в обычную одежду и вышел с зонтом в подъезд.

 Морг находился в центре города. Матей спустился в метро, поток людей понес его на станцию. Со сложенного зонта капала вода, тускло блестел кафель. Матей ждал. Поезд вырвался из туннеля с металлическим воем. Матей последовал за толпой. Человеческие голоса и стук колес слились в монотонный, давящий шум.

 Детектив Габрич ждал Матея в вестибюле морга. Это был полноватый вект с густыми черными бровями. От синего костюма пахло одеколоном, галстук в горох немного сбился. Проверив паспорт Матея, Габрич повел его в секционный зал. Там стоял у металлического стола патологоанатом, флегматичный вект в роговых очках. Матей отрешенно смотрел на стол. Под простыней, залитой бледным светом, виднелись очертания человеческого тела.

- Вы готовы, домнул? – спросил Габрич.

- Да, - сухо произнес Матей.

 Патологоанатом убрал простыню, обнажив лицо трупа. Матей закусил губу. Лицо Войтека было бледным, бескровным. После смерти оно обмякло и неуловимо исказилось. Матей смотрел в темный провал приоткрытого рта. Пронеслись в голове образы: турецкие фонарики в номере "Ириса", невит-полицейский на красном виниле, золотистые блестки в темных волосах…

- Это он. Войтек Ковач, - произнес Матей отрешенно, почти равнодушно.

- Успокоительное? – спросил Габрич, внимательно глядя на него.

- Нет, спасибо.

- Ваши отношения были не из лучших, да?

- Войтек меня не бил, если вы об этом. Но он постоянно влезал в долги.

 Габрич покосился на патологоанатома. Тот накрыл лицо Войтека простыней и ушел в соседнее помещение. Габрич проницательно посмотрел на Матея:
- Вы поэтому и занялись проституцией, да?

- Да, - признался Матей. Теперь можно было ничего не скрывать.

- Ваш муж скончался от ножевого ранения. Тело обнаружили утром, в Красном квартале, - сказал Габрич.

- Его ограбили? - отрешенно спросил Матей.

- Неизвестно. Но в кармане его пиджака мы нашли билет на поезд. На имя Войтека Ковача.

- Билет?.. - с недоумением перепросил Матей. В животе набух ледяной ком.

- Билет. В одну сторону, на следующий вторник, - сказал Габрич, внимательно глядя на Матея. - Вы знали, что ваш муж планирует поездку в Будапешт? Без вас?

- Нет. Мне он об этом не сообщал, - холодно произнес Матей.

 Габрич долго смотрел на него. Наконец он произнес:
- Спасибо, что помогли, домнул. Если вы мне понадобитесь, я вам позвоню.

 Матей сдержал неуместную шутку. Сдержанно попрощавшись, он покинул морг. Шел дождь, пузырились лужи. Раскрыв зонт, Матей побрел к метро. Из водосточных труб струилась вода, надрывно гудели клаксоны.

 “Будапешт… Конечно же, Будапешт. Идиот…” - обессиленно думал Матей.

 В подъезде пахло сыростью. Лифт не работал. Матей шел по лестнице, держа в руке сложенный зонт. На бетонные ступени капала вода, шуршал за окнами ливень. Дойдя до четвертого этажа, Матей свернул в длинный коридор с квартирами и, сглотнув, замедлил шаг. В тупике коридора стояли у его двери два векта.

 Мужчину Матей узнал сразу: это был коллектор, который избил Войтека в начале весны. Векту, одетую в серый костюм, Матей видел впервые. Русые волосы едва касались плеч, на костяшках пальцев темнели татуировки. Матей шел медленно, крепко сжимая зонт. В висках гулко стучало.

- Вы уже знаете, да? – мрачно спросил Матей, остановившись перед вектами.

- Ага. Просто пришел напомнить, что теперь его долг выплачиваешь ты, - усмехнулся вект.

- Я знаю. Осталось еще два месяца.

- Ты помнишь, куда приносить деньги. Если просрочишь – пеняй на себя, - с угрозой добавил вект. Сказав это, он неспешно пошел к лестнице.

Матей недоуменно покосился на векту. Она стояла у окна, выжидающе глядя на него.

- А вы что, не вместе? – спросил Матей.

- Нет. Но я тоже прихожу с плохими новостями, - ответила векта. – Пойдем внутрь. Нам есть о чем поговорить.

 Побоявшись её злить, Матей впустил векту в квартиру и устало сел на кухонный стул. Не разуваясь, векта села напротив. Матей разглядел татуировки на костяшках ее пальцев - защитные сигилы.

- Я хочу тебе кое-что показать, - произнесла векта. Вынув из кармана пиджака листок бумаги, она развернула его и положила на стол.

 Матей взял листок дрожащими пальцами. Это была копия расписки. Матей сглотнул, закусил губу. Потерянно глядя на векту, он пытался придумать хоть какой-нибудь вопрос, но слова не лезли в голову.

- Два дня назад твой муж взял у нас в долг сто сорок тысяч лей, - произнесла векта. – Он обязался платить по десять тысяч в месяц. К сожалению, он скончался. Ты знаешь, что это значит.

 Матей не шевелился. Его взгляд судорожно бегал по расписке. Размашистый почерк точно принадлежал Войтеку. Подпись в нижнем углу была такой же, как подпись Войтека в брачном сертификате.

 “Будапешт...” - мелькнула у Матея яростная догадка. Он попытался хотя бы выругаться, но у него не осталось сил злиться.

- И что теперь? – утомленно спросил он.

- Есть шанс, что он где-то спрятал эти деньги. Если найдешь их, то просто верни всё нам.

 Матей тяжело вздохнул. Отложив расписку, он поднял на векту хмурый взгляд и спросил:
- А если я не смогу их найти?

- Придется платить, дружок, - со странной улыбкой произнесла векта. - Но есть одно место, куда ты можешь обратиться. Там тебе помогут.

 Поблескивая глазами, она достала из кармана визитку. Матей прикоснулся к ней подрагивающими пальцами. Визитка выглядела дорого: плотный картон, блестящий слой лака, позолота. На зеленом фоне пышно цвел розовый цветок. "Гостиница «Пион»", - сообщал витиеватый шрифт. Ниже значился адрес. Сбоку виднелось имя, написанное от руки – Юстина.

- Что это за место? – озадаченно спросил Матей.

- Гостиница моего друга. Там платят намного больше, чем на улице. А еще им всегда нужны работники.

- И сколько там платят? – недоверчиво спросил Матей.

- Зависит от того, на что ты согласен, - сказала Юстина, пристально глядя на Матея. - Но если ты не из брезгливых, то можешь получить за час восемьсот лей. Или даже полторы тысячи.

 Юстина даже не пыталась притворяться. Она была уверена, что Матей согласится. Матей, впрочем, тоже был в этом уверен, хотя расценки его пугали.

- Что там такого делают, если столько платят? – с опаской спросил он.

- Грюд, садизм… Еще там есть комната с гробом, - сказала Юстина, сыто улыбаясь. – Туда ходят небедные люди. Иногда они платят в кронах.

 Матей брезгливо поморщился. Он знал, что такое грюд.

- Я поищу деньги, - сухо произнес он. Юстина лишь усмехнулась.

 Когда она ушла, Матей покурил. Затем снял пиджак и подошел к стеллажу с кассетами. Квартира была крохотной. Поиски не могли отнять много времени.

 Матей перебрал все кассеты, прощупал одежду Войтека. Проверил матрас и кресло, полые ножки мебели. Денег не было. Ключа от камеры хранения тоже не было. Найти записку, указывающую на тайник, Матей даже не рассчитывал – такое случалось только в детективах.

 Медленно темнело небо, затянутое тучами. Матей сидел на кухонном стуле, в центре захламленной квартиры. Валялись на полу кассеты, одежда, журналы… Матей смотрел себе под ноги, на стопку кассет. С яркой обложки, высунув язык, призывно смотрел Лео Диамант в красном ошейнике. На пепельных волосах мерцали серебристые блестки. Не сдержавшись, Матей толкнул стопку ногой. Кассеты рассыпались по полу. Нахмурившись, Матей встал, надел пиджак и вышел из квартиры.

 В парикмахерской за углом нашелся свободный мастер. Матей вышел оттуда через несколько часов. Обесцвеченные волосы отдавали желтизной, завитая челка лежала плавной волной. Волосы слева прикрывали ухо лишь наполовину. Пасмурное небо было угольно-серым от туч.

 Проспав почти полдня, Матей встал в обед. Нехотя надев рабочую одежду, он накинул поверх нее свободный коричневый пиджак и вышел из дома. В голубом, как глазурь, небе сияло солнце. По мосту торопливо проезжали машины. Сизые волны Савы рассекал белоснежный теплоход. Матей неспешно брел на другой берег, чувствуя на себе взгляды прохожих.

Он осознавал, что выглядит неуместно. На коленях складками лежали бежевые гольфы, из-под пиджака торчали короткие шорты, блестела атласная рубашка. Матей отрешенно шел вперед. Он надеялся, что Юстина его не обманула.

 Отыскав нужный дом, Матей понял, что Юстина наверняка говорила правду. На крыльце изящной мозаикой лежала вишнево-красная плитка. У распашных дверей стояли зеркальные статуи - юноши с фруктами. В таком месте действительно могли платить по восемьсот лей.

 “Но возьмут ли меня сюда…” - с тоской подумал Матей.

 Он нерешительно поднялся на крыльцо. Собрался с мыслями, постучал в дверь. Накатывала волнами неясная тревога.

 Портье, смугловатая векта с каре, осмотрела визитку и впустила Матея. Сидя в кожаном кресле для посетителей, он удивленно оглядывал вестибюль. Бордовая плитка, травянисто-зеленые стены, лестница с резными перилами… В воздухе витал аромат цветов. Матей вновь подумал, что ему могут отказать. Гостиница “Пион” слишком отличалась от эльске на улице Марича.

 - Ты от Юстины?

Матей повернул голову. Возле лестницы стоял мужчина – невит лет сорока, невысокий и хрупкий. Узкий серый костюм, галстук-бант и овальные очки придавали ему сходство с клерком. Русые волосы были излишне густыми, лицо - излишне моложавым.

- Да, домнул. Она дала мне визитку, - поспешно ответил Матей, вставая с кресла.

- Иди за мной.

 Кабинет, принадлежащий невиту, выглядел старомодно: мебель из темного дерева, кожаный диван, пальма в углу… Невит сел за массивный стол с зеленой лампой. В таком положении он казался выше, чем был.

Матей понимал, что нужно делать. Сняв пиджак, он положил его на диван и встал напротив стола. Невит окинул Матея оценивающим взглядом. За очками холодно поблескивали серые глаза. Невит попросил Матея пройтись, покрутиться, изобразить улыбку. Ботинки глухо стучали по паркету.

- Садись, - сказал наконец невит.

 Матей сел на стул, замер в тревожном ожидании. Невит спокойно смотрел на него.

- Меня зовут Ив, - представился он. – А тебя?

- Кай, - ответил Матей. – Мне восемнадцать лет, я работаю с февраля.

- Да, я заметил. Ты уверенно себя ведешь, но еще не очерствел, - сказал Ив. – Раз ты пришел от Юстины, то наверняка уже знаешь, с чем мы работаем.

- Да, домнул. Она упоминала комнату с гробом и грюд.

- И как ты к этому относишься?

 Собравшись с духом, Матей произнес:
- Я уже работал с садистами и могу с этим справиться. Грюдом я раньше не занимался, но готов начать.

- У тебя плохое зрение?

- Да. Я не вижу без очков.

- Ничего страшного. У нас уже есть мальчик, который носит очки, - сказал Ив, разглядывая Матея. - И стрижка у него почти такая же, как у тебя, только он правша… Ты, случайно, не медиум?

- Медиум, - непонимающе ответил Матей. - А что?

- Тот мальчик, Тео, тоже медиум, - объяснил Ив. - Клиентам иногда хочется посмотреть на “мертвый взгляд”. За медиумов-близнецов они будут платить с большим удовольствием.

- Сколько я буду получать? - спросил Матей. Остальное его не волновало.

- От твоих доходов мы забираем половину.

 Матей сдержал удрученный вздох. Об этом Юстина не упоминала.

- Если тебе негде жить, мы сдаем мансарды, - добавил Ив. - Стоимость аренды будет вычитаться из твоего заработка.

- У меня уже есть квартира. Я живу за мостом, - честно ответил Матей. Что-то во взгляде Ива подсказывало, что лучше на это предложение не соглашаться.

 Матея приняли. Он вернулся в “Пион” на следующий день, ближе к вечеру. Портье говорила по телефону, в кожаном кресле сидел охранник. В другом кресле, закинув ногу на ногу, курил молодой морке. Рыжие волосы и очки придавали ему порочный вид. Под прозрачной рубашкой поблескивала портупея, отливали лаком виниловые шорты.

 “Тео…" - догадался Матей.

- Привет. Ты Кай, верно? - спросил морке, заметив его взгляд.

- Да, это я, - ответил Матей, рассматривая морке. У него были резкие черты лица, карие глаза и нос с горбинкой. Такой тип внешности считался либо вульгарным, либо экзотическим.

- Меня зовут Тео. Франц сказал, что мы будем работать вместе.

1554 год, апрель

 Черный "сатурн" ехал по дороге, тянущейся сквозь дубраву. День клонился к закату, заливая золотом горизонт и изумрудные кроны. Йозеф не торопился: его отец, Леопольд Ауэрбах, невит из семьи Сапольски, вставал после полудня, а иногда и вовсе под вечер. Уже больше месяца Леопольд писал портрет Йозефа, который собирался повесить у себя в гостиной.

 Леопольд писал портреты детей на каждый их юбилей. Самый старший из них, отъевшийся вект по имени Оноре, был главным претендентом на семейный бизнес – производство солнечных панелей. Он уже занимался логистикой и готовился стать таким же хищником, как его предшественники.

 Марселин Ауэрбах была младше него всего лишь на год. Округлой фигурой она пошла в мать, от неё же унаследовала свойственный Ауэрбахам нос с горбинкой. Лишь серые глаза выдавали в ней дочь Леопольда. Марселин занималась в "Ауэрбах Соляр" внешними связями, а её муж, вект с титулом варлорда, был кремниевым магнатом. Сыновья Марселин учились в пансионате Охотничьей Луны - как и все молодые Ауэрбахи.

 Селеста Ауэрбах пошла в отца. Она была такой же худой и невысокой, с русыми волосами и серыми глазами. Окончив университет, Селеста погрузилась в религию и отказалась вступать в брак. Детей у нее не было: она соблюдала целибат. Впрочем, в храмовую общину Селеста не ушла, возглавляя вместо этого благотворительный фонд. Многие находили это подозрительным.

 Жизнь Йозефа сложилась совсем иначе. Его тетя, Вита Ауэрбах-Сапольски, была молодой и бесплодной вдовой, чей муж, впечатлительный Кристоф Сапольски, уехал воевать в Ангкор. Рене Ауэрбах, уже имевшая троих детей, пообещала передать Вите на воспитание четвертого, если тот вдруг появится - соблюдая древнюю традицию аристократических семей.
Четвертым ребенком оказался Йозеф. Он рос в доме тети Виты, носил две фамилии и часто бывал в гостях у родителей. После темных коридоров “Красного пиона” поместье Липовац казалось ему излишне светлым и просторным: высокие потолки с лепниной, пастельные цвета, мраморный пол… Бродя по солнечным коридорам, Йозеф разглядывал яркие скульптуры, покрытые зеркальной краской. Оттуда на него смотрели искаженные копии его лица. Если Йозеф корчил рожи, отражения искажались еще сильнее.

В шесть лет Йозефа приняли в пансион Охотничьей Луны, который, несмотря на название, был светским. Окончив его, Йозеф поступил в Полицейскую академию и успешно получил диплом, но тетя Вита этого не увидела. Когда Йозеф учился на последнем курсе, она погибла в аварии, виновником которой стал её шофер. Тетю Виту кремировали и похоронили в семейном склепе, на территории поместья Липовац.

Хоть Йозеф и воспитывался в чужом доме, Леопольд исправно писал его портреты. В пять лет Йозеф был задумчивым темноглазым ребенком, в десять - мальчиком в золотистых очках. К совершеннолетию приблизился морке - бледный юноша с лохматой прической и темными кругами вокруг глаз. На шее висел чокер, в правом ухе поблескивал египетский крест.

Бабушка Симон, строгая векта, не одобрила этот портрет. Она часто говорила Йозефу, что у него длинная шея и острые колени, что он должен застегиваться на все пуговицы и носить свободные брюки. К счастью, жила Симон отдельно и посещала поместье лишь изредка. Когда стиль Йозефа смягчился, Симон нашла другой повод для недовольства. Теперь ей не нравилось, что Йозеф хотел поступить в Полицейскую академию.

Поместье Липовац построили два века назад, в отдалении от города. За минувшие годы Загреб разросся, и теперь Йозеф мог доехать до Липоваца всего за двадцать минут. Золотистое небо над дубравой наливалось красным. Йозеф съехал на боковую дорогу, увидел вдали поместье родителей. Все в нем говорило об эпохе Реставрации: кованый забор, увитый плющом, острые вершины кипарисов, серая черепица с жемчужным отливом. Сменялись декады, но поместье сохраняло свой изначальный стиль.

 Йозеф подъехал к воротам, створки раскрылись. “Сатурн” скрылся в подъездной аллее, обрамленной кипарисами и круглыми фонарями. По обе стороны аллеи раскинулся ухоженный сад, покрытый молодой зеленью. Летом там цвели гортензия и розмарин, свисали с ветвей ярко-желтые лимоны и красные, как кровь, гранаты.

Йозеф невольно улыбнулся. Где-то там, за кружевом кустов прятался искусственный пруд с ажурным мостиком. В пруду плавали японские карпы: черно-рыжие, черно-белые, трехцветные. Йозефу нравилось сидеть на мосту и кормить их.

 Впереди засверкал фонтан – сложная композиция из дельфинов. Звонко журчала вода. За фонтаном раскинулось белоснежное крыльцо особняка, окрашенного в пастельно-голубой. У подножья крыльца стоял слуга, вект в сером плаще. Йозеф вышел из машины и отдал ему ключи. Вект сел за руль, и черный “сатурн” исчез за строем кипарисов.

 Йозеф осмотрелся, вдохнул свежий воздух. Поправив шляпу, он поднялся на крыльцо и прошел мимо витых колонн, подошел к двустворчатым дверям. По бокам от дверей блестели в стенных нишах зеркальные скульптуры: юная девушка с ручным зеркалом и зрелая женщина в карнавальной маске.

Эти скульптуры появились в Липоваце при жизни Клода Ауэрбаха, прадеда Йозефа. В ту пору они считались неприличными из-за оголенных плеч, но со временем утратили ореол эротизма. Клод Ауэрбах умер в старости – от рака, вызванного мышьяком. При жизни Клод не раз лечился от сифилиса.

 Потянув на себя дверь, Йозеф шагнул в прихожую, залитую ярким светом. На мятно-зеленых стенах лежали радужные блики, в белом мраморе пола отражались золотистые огни. Дверь слева вела во флигель прислуги, арочный проем справа - в общую гостиную. Отдав подошедшему слуге пальто и шляпу, Йозеф переобулся в домашние туфли и посмотрелся в зеркало, висящее на стене. Тускло мерцали перстни. За очками поблескивали глаза, окаймленные темными, почти угольными кругами. Черный галстук-бант напоминал подземную бабочку.

 “Отцу не понравится”, - подумал Йозеф, добродушно усмехнувшись. Пригладив ладонью волосы, он направился к мраморной лестнице, ведущей на второй этаж.

 Когда Йозеф подошел к мастерской Леопольда, расположенной в тупике пастельно-зеленого коридора, он увидел под деревянной дверью полоску света. Осторожно постучав, Йозеф замер.

- Войдите, - глухо произнес Леопольд.

 На персиковых стенах мастерской висели фотографии, незавершенные эскизы и пестрые эмалевые маски. Окна, как и всегда, были задернуты плотными шторами. Тянулись вдоль стены шкафы, в центре комнаты стоял мольберт с табуреткой. Кресло из черной кожи, на котором должен был сидеть Йозеф, возвышалось в углу, задрапированном синей тканью.

 Йозеф перевел взгляд туда, где обычно отдыхал отец. Леопольд сидел на угловом диване, подогнув под себя ноги, опустив на колени книгу, глядя на Йозефа из-под очков. На кофейном столике стоял поднос с зеленым чаем и ягодами. Не изменяя вкусам молодости, Леопольд был в светлой рубашке с серым воротником, свободном жилете и бежевых брюках. Темно-русые волосы, мягкие черты лица и небольшой нос выдавали в нем потомка семьи Сапольски.

- Привет, папа, - сказал Йозеф.

 Леопольд окинул Йозефа критическим взглядом, но лишь вздохнул и улыбнулся. Спустив ноги с дивана, он обулся в домашние туфли, подошел к Йозефу и неловко обнял его.

- Ты как всегда вовремя, - сказал он. – Как у тебя дела, Йосек? Всё хорошо?

- Да, нормально, - ответил Йозеф.

 Леопольд Ауэрбах был стройным мужчиной чуть ниже Йозефа. Ему было пятьдесят три года, но выглядел он на сорок – стараниями пластического хирурга, доктора Ковальски. Йозеф не раз замечал Ковальски в “Содоме”, куда тот ходил вместе с женой. Йозеф хорошо знал Ковальски. Пожалуй, даже слишком хорошо.

- Садись, пожалуйста. Я быстро, - сказал Леопольд.

 Йозеф сел в кожаное кресло, закинув ногу на ногу, сложив руки на коленях. Леопольд надел фартук, испачканный красками, и поставил перед креслом пару высоких ламп. Йозеф поморщился от света. Леопольд поправил лампы и сел за мольберт. Йозеф видел сосредоточенное лицо отца, его аккуратный нос и очки в тонкой оправе.

- Как дела на работе? - спросил Леопольд, выдавливая краску на палитру.

- Сегодня арестовали двух педофилов. Они жили с женщиной, у которой был сын, - лаконично ответил Йозеф.

- Про подробности спрашивать не буду. Ты наверняка смягчил ситуацию, чтобы не портить мне настроение, - произнес Леопольд, скептически глядя на него. - Расскажи лучше, почему ты сегодня в другом галстуке? И почему ты так накрасил глаза?

- Потому что ты говорил, что сегодня будешь писать руки, - мягко напомнил Йозеф. - Я запомнил это и приехал в перстнях, которые ношу на работе.

- Собираешься куда-то сегодня? – проницательно спросил Леопольд.

 Йозеф удержался от вздоха. Леопольд начинал этот разговор всякий раз, когда у Йозефа не было возможности уйти.

- Да, - кратко ответил Йозеф. Сегодня была пятница.

- В бар?

- Да, как обычно.

 Йозеф слукавил. Сегодня он собирался в "Содом", но отцу об этом знать не следовало.

- Ты когда-нибудь уходишь оттуда один? – спросил Леопольд. Кисть неспешно зашевелилась.

- Да. Если человек подозрительно себя ведет.

 Йозеф избегал нетрезвых, излишне властных и тех, кто звал его к себе домой. Первые были слишком непредсказуемыми, вторые вызывали у Йозефа отторжение. Третьи были опасны. Йозеф не раз бывал в квартирах, куда невиты заходили, чтобы никогда оттуда не выйти. Но объяснять это отцу Йозеф не хотел. Леопольд и без того волновался.

- Ты ходишь в эти бары уже четыре года. Каждые выходные, - озадаченно посмотрел на него Леопольд. – Это… много, Йосек.

- Ты забыл посчитать тех, кто был раньше.

- Эту женщину я не учитываю, - с нажимом произнес Леопольд. – Не знаю, почему вы развелись, но причина точно была серьезная. Просто так люди не разводятся.

- Это уж точно, - натянуто улыбнулся Йозеф.

 Разводы, ставшие легальными семьдесят лет назад, до сих пор были нечастым явлением. С Николь Семберац, вектой из семьи варлордов, Йозефа развелся через год после свадьбы. Их семьи не знали, что Йозеф и Николь познакомились в “Содоме”.

- Но я учитываю библиотекаршу и инструктора по стрельбе, - строго добавил Леопольд.

 Йозефа утешило, что отец не упомянул автомеханика. Говорить о нем было бы слишком тяжело.

- Если бы ты жил сто лет назад, тебя лечили бы электрошоком. За атеизм и случайные связи.

- Сто лет назад у меня не было бы паспорта.

- С этим не поспоришь.

 Йозеф промолчал. Маэля Ауэрбаха, кузена Клода, лечили электрошоком: в прошлом веке это считалось эффективным средством. Просматривая семейные альбомы, Йозеф не раз замечал черно-белые фотографии Маэля, хрупкого невита в пиджаке с широкими рукавами. У Маэля не было ни паспорта, ни банковского счета. На лечение его отправили за распущенность и связи со слугами. Клода, который был вектом, лечить даже не пытались, хотя его интерес к публичным домам ни для кого не был секретом.

Из лечебницы Маэль вернулся мизантропом. В брак он так и не вступил, прожив остаток жизни в Липоваце, на попечении Клода. Ближе к старости Маэль увлекся историей демонических культов. Это, впрочем, никого не удивило.

Два века назад Ауэрбахи сбежали из принадлежавшего им Гессена, потому что бундес-канцлер Корнел Ауэрбах поклонялся Скорпиону и приносил в жертву людей, насаживая их на железные штыри. Когда правда вышла наружу, Ауэрбахи сбежали в Хорватию.

О Корнеле помнили до сих пор. Его портрет висел в гостиной Рене. У Корнела была типичная для Ауэрбахов внешность: темные глаза, строгие черты лица и хищный нос. С меховой шапки спускался на плечо полосатый хвост енота. В той же гостиной висел портрет Татры Ауэрбах – куртизанки из древней Германии, с которой шесть веков назад началась история семьи.

 Татра играла в театре и имела троих внебрачных детей. Дети, не забытые влиятельными отцами, получили образование и нажили капитал. Купеческая ветвь Ауэрбахов наняла частную военную компанию, чтобы та захватила для них Гессен – землю, через которую протекал Майн.

 Получив таким образом графский титул, Ауэрбахи обосновались в Гессене на двести лет. Варлорды, награжденные титулом за воинские заслуги, смотрели на них свысока, считая Ауэрбахов мошенниками, которым суждено было раствориться в истории. Но вышло наоборот. Многие варлордские семьи со временем обеднели и лишились фамилии. Ауэрбахи стали элитой, и мало кто теперь вспоминал о профессии Татры, жертвоприношениях Корнела и военных преступлениях, которые спонсировал Клод. Возникнув в Багровые века, семья успешно дожила до Лампового века. У концерна “Ауэрбах Соляр” была монополия на производство солнечных панелей. Когда Йозеф стал совершеннолетним, ему выделили состояние, которого хватило бы на несколько жизней.

- Не волнуйся. Я слежу за здоровьем. Я еще ни разу не болел, - улыбнулся Йозеф, успокаивая отца. – К тому же, сейчас лечат по-другому. Всё проходит за две недели.

- Мы с твоей мамой учились в том же пансионе, что и ты. Окончив его, мы сразу же поженились, - загадочным тоном произнес Леопольд.

 Йозеф смотрел на него, ожидая пояснений.

- Вы так просто к этому относитесь… Я этого не понимаю, - искренне признался Леопольд. – И твоя мама тоже не понимает. Просто она не обсуждает это с тобой. Почему-то.

 Йозеф понимал почему. Он делал всё, чтобы не иметь внебрачных детей. Половина его партнеров и вовсе не могли забеременеть. К тому же, Йозеф не собирался вступать в брак, предпочитая ему встречи без обязательств. Появление чужака в семье было исключено. У Рене не было причин волноваться.

- Я думал, что она с тобой поговорит. Особенно после библиотекарши.

 Йозеф поморщился. Он познакомился с Ирмой Лупеску, когда учился на втором курсе. Ирма работала в библиотеке Полицейской академии, а Йозеф, не найдя себе приятелей среди простолюдинов и вектов, проводил свободное время в читальном зале. Связь с Ирмой длилась полгода и закончилась на скверной ноте.

- Мои родители всегда говорили, что Ауэрбахи странные, - произнес вдруг Леопольд. – Им, если честно, не нравилась твоя мама. Они считали её слишком хладнокровной.

 Йозеф удивленно вскинул бровь. Иногда Леопольда тянуло на откровения, и он, не считаясь с темой беседы, высказывал то, о чем думал на самом деле. Это случалось редко. Йозеф ценил такие моменты.

- Но твоя мама оказалась очень упрямой, и мы поженились. Ты тоже упрямый, как и она, - подытожил Леопольд.

 Йозеф молчал. Леопольд макал кисть в краску. Продолжения не последовало.

- Ты сегодня разговорчивый, - подметил Йозеф.

- У меня светлый эпизод, - с улыбкой произнес Леопольд.

 Иногда он запирался в своих комнатах на месяц, покидая их лишь изредка. Когда Рене навещала его, Леопольд приободрялся, а затем, оставшись один, вновь погружался в меланхолию. Но были и хорошие периоды, когда Леопольд спал меньше двенадцати часов и даже выезжал на природу. Йозеф понял, что застал начало именно такого эпизода: на прошлой неделе Леопольд хмурился и разговаривал скупо, рублеными фразами.

 Закончив писать руки, Леопольд снял фартук, испачканный красками. Йозеф взглянул на холст, и ему стало не по себе. Детально прорисованные кисти с черными ногтями и россыпью перстней принадлежали темному силуэту из грубых мазков. Лица у силуэта не было. Йозеф видел лишь бледное, как воск, пятно.

- В следующий раз надень, пожалуйста, обычный галстук, - строго сказал Леопольд. – Я пишу серьезный портрет полицейского медиума.

- Конечно, папа.

 Покинув Липовац, Йозеф снял тяжелые перстни, но поехал не домой, а в пригород. Близилась ночь. Вечеринка в “Содоме” началась пару часов назад.

 Особняк, построенный в эпоху Реставрации, не всегда носил такое имя. Сначала он принадлежал семье варлордов, затем лишился хозяев и начал ветшать, пока двадцать лет назад его не выкупил Шандор Бабич – эксцентричный вект с длинными волосами и светлыми глазами. Шандор сделал ремонт в темной гамме и дал особняку название, связанное с допожарными культами смерти. “Содом” быстро стал популярен в элитных кругах. Туда не пускали проституток и журналистов. Все помещения "Содома" были обработаны кварцем, и даже Йозефу нужно было приложить усилия, чтобы хоть что-то разглядеть.

 Впрочем, до этого дело не дошло. Всю неделю Йозеф осматривал недвижимость братьев Бабич. Йозеф проверил квартиру и ресторан Антона Бабича, квартиру и дом Шандора Бабича… “Содом” осматривать запретили. Об этом Марине сообщил капитан Вукша, старательно не упоминая, кто именно запретил это делать.

- Опять какой-нибудь хрен из сената скрывает, что его сношает молодая актриса, - буркнула себе под нос Марина, вернувшись в кабинет.

- А если я сделаю это неофициально?.. - осторожно предложил Йозеф.

 Марина с сомнением покосилась на него. Задумавшись, она долго молчала и наконец произнесла:
- Пока не надо. Не хочу лишний раз ворошить это осиное гнездо.

 За деревьями забрезжили золотистые огни, венчающие высокую ограду из красного кирпича. В темноте арки, ведущей к глухим воротам, светилось окошко, забранное ажурной решеткой. Подъехав к нему, Йозеф опустил тонированное стекло.

- Ваше приглашение, домнул, - сказала из-за решетки векта в строгом пиджаке.

Йозеф показал ей черную визитку с личным номером. Векта сверилась со списком и открыла ворота. Черный “сатурн” растворился в тени лавровых деревьев.

 Двор перед особняком, залитый теплым светом фонарей, блестел изгибами венгерских автомобилей. Припарковавшись в углу, Йозеф вышел и осмотрелся. В синих стенах особняка чернели провалы окон. У Йозефа заблестели глаза. Он знал, что за плотными шторами горит свет. Особняк лишь притворялся мертвым.

 Расстегивая на ходу пальто, Йозеф поднялся на крыльцо с витыми колоннами. Слева от дверей стояла зеркальная статуя - девушка с питоном. Справа улыбался юноша, держащий в руках спрута. Йозеф прикоснулся к дверной ручке в виде змеи и шагнул в полумрак.

 Темную прихожую заполняли глухие отзвуки музыки, на стенах тускло горели турецкие фонарики. Йозеф отдал пальто и шляпу слуге, появившемуся из темноты. Тот сразу же исчез под мраморной лестницей, ведущей наверх.

 Открыв дверь справа, Йозеф вошел в первый зал. По ушам ударил мрачный, вульгарный аккордеон. На небольшой сцене выступали музыканты, загримированные под клоунов. В пестром сумраке дергались блестящие чулки, поблескивали кожаные корсеты, сверкали плечи, осыпанные блестками.

 Обойдя танцующую толпу, Йозеф скрылся в следующем зале и облегченно выдохнул. Шумная музыка осталась позади. Тихо играло тягучее хоппе. Казалось, будто за столиками сидят черные тени, вырезанные из бумаги. Йозеф видел лишь сцену с блестящими кулисами. Невит с пепельными волосами, одетый в тигровую рубашку и виниловые шорты, целовался со статуей юноши.

 Йозеф равнодушно скользнул по нему взглядом. Лео Диамант снимался в фильмах, которые Йозеф находил слишком пресными. Отвернувшись, он направился к следующей двери, ведущей в бар.

 Барная стойка поблескивала хромом. На синих стенах серебрились звезды, мерцали пестрые фонарики. Бармен поставил перед Йозефом стакан с "лунным камнем" – ром, голубой ликер и перламутр. Йозеф сел на кожаный диван в темном углу. Зажегся огонек сигареты. Проплывали в полумраке призрачные лица. Невитов было видно даже в полумраке - из-за прозрачных тканей, черной сетки и блестящего винила. Не желая наряжаться, Йозеф приходил в обычном черном костюме. Чтобы его не принимали за садиста, он надевал галстук-бант и подкрашивал глаза. Сидя в углу, он расслабленно пил и высматривал какого-нибудь векта.

 Шевельнулась дверь, в бар вошел Кларич - полноватый вект за сорок, в расстегнутом пиджаке из серого твида. Кларич медленно осматривался, бликовали в темноте очки. Одну руку он держал в кармане брюк, другой ослаблял галстук.

 Йозеф устремил на Кларича пристальный взгляд. Тот повернул голову и, заметив Йозефа, расплылся в улыбке. Помахав рукой, он торопливо зашагал к нему. Йозеф помахал в ответ. Он знал Кларича уже восемь лет. Кларичу принадлежал "Дунай-банк", но Йозефа в нем привлекало совсем не это.

- Привет. Давно не видел тебя здесь, - сел напротив Кларич, отразившись в лаковой столешнице.

- Я стал чаще ходить в обычные бары. Там обстановка попроще.

- Сближаешься с народом? Любопытно… - произнес Кларич, заинтересованно глядя на Йозефа. - Раз уж ты сегодня здесь… Может, у меня есть шанс?

- Есть. Но у меня немного изменились вкусы, - улыбнулся Йозеф уголками рта.

- И что теперь тебе нравится?

- Ложное насилие.

- Правда? - спросил Кларич. За очками блеснули светлые глаза. - "Отпусти меня" и всё такое?

- Ага, - усмехнулся Йозеф и добавил. - Только без нежности. Сделай так, чтобы мне стало страшно. Будто ты меня ненавидишь.

- Полиция меняет людей, да? - шутливо спросил Кларич.

- Судя по всему. Ну так что? Тебя это устраивает?

- Конечно. Давно хотел попробовать что-то такое, но было не с кем. Ты как раз не из пугливых.

- Тогда мы можем пойти наверх. Но в обычную комнату, пожалуйста. Без всех этих крестов.

- Забавно, что тебе не нравится именно это.

- Это чересчур даже для меня.

- Многие считают, что так удобнее. Всё под рукой, - сказал Кларич. Он сосредоточенно рассматривал Йозефа.

- В этом и проблема. Слишком фальшиво выглядит.

- Звучит жутковато, - хищно улыбнулся Кларич. – Впрочем, от тебя я другого и не ожидал.

 Йозеф почувствовал, как рождается под ребрами давящее, свинцовое чувство. Нервно сглотнув, он кинул на Кларича жалобный взгляд и поставил стакан на стол. Сигарета ткнулась в пепельницу и потухла.

- Пойдем, - решительно сказал Йозеф, сдерживая дрожь в голосе. - Я знаю подходящую комнату. Она выглядит так, будто там может произойти убийство.

1545 год, июнь

 Войтека кремировали за государственный счет. Сидя в вагоне метро, Матей держал в руках свинцовую урну и думал лишь о том, что завтра его ожидает еще один день в “Пионе”.

 Векты, которые посещали “Пион”, искали нечто особенное. Садистов, которые ходили туда, Матей считал слишком жестокими. Грюд вызывал у него отвращение, но вектов это лишь радовало. Матею давали щедрые чаевые - за искреннюю реакцию.

 Поезд остановился. Матей вышел на станцию. Удушливо пахло бетоном, тянулись вверх граненые колонны. Матей поднялся на поверхность, залитую светом летнего солнца. В урне лежал прах Войтека Ковача. Матей не знал, что с ним делать. Отдать его было некому, а ячейки на кладбище Войтек не заслуживал. 

 Матей скрылся во дворах рабочего квартала. Он шел по асфальтовым дорожкам, по пыльным тропинкам. Перед глазами всплывали образы, увиденные на работе: Виктор, склонившийся над серебристым подносом, открытый гроб в центре номера, фиолетовые синяки на бледных бедрах…

 Когда в гостиную заходили клиенты, Виктор и Матей всегда вставали рядом. Матей был левшой, и его прическа зеркально отражала прическу Виктора. Контрастные цвета лишь усиливали эффект.

- Это Тео Линд. А это Кай Линд, - с хитрой улыбкой говорил Франц, демонстрируя их очередному векту.

 Матей не считал, что они с Виктором похожи. Единственным сходством были крупные носы, но клиентам нравилось обманываться. Матей не возмущался. За близнецов, пусть даже фальшивых, платили больше.

 Войдя в квартиру, Матей разулся. Стояла звонкая тишина. Матей убрал урну с прахом в коробку, где лежали кассеты и журналы, снимки из фотобудок, свадебная мантия… Единственной ценной вещью, оставшейся от Войтека, был телевизор с видеофоном. Посмотрев скучную драму, Матей съел вчерашний донер и лег спать.

 В начале лета Матей получил паспорт с новой фамилией, которую выбрал сам - Пташек. Фамилия звучала наивно, но Матея это не волновало. Важно было лишь то, что он больше не был Ковачем.

 Виктор оказался неожиданно дружелюбным. Со временем он начал приглашать Матея в парки и кафе. Виктору тоже нравились детективы, но он слишком любил кино. Поразмыслив, Матей отросил сомнения. Виктор отличался от Войтека. Он любил ходить в парк развлечений, кататься на колесе обозрения и стрелять по мишеням. Это был совсем другой человек.

 Узнав о том, что произошло в Топлевине, Виктор отрешенно произнес:
- Да уж... А я-то думал, что у меня мать ненормальная.

- А что она сделала? –спросил Матей.

- Ничего, - мрачно усмехнулся Виктор. – В том-то и дело.

 В начале осени Матей переехал к Виктору. В подвальной квартире было темновато, но просторно. К тому же, теперь Матей мог ездить на работу, не выделяясь из толпы. Каждый месяц он возвращал кредитору по двадцать тысяч - в два раза больше, чем от него ожидали.

 Последний платеж приходился на январь. Матея одолевали сомнения. Он вспоминал, как работал в закусочной и получал в конце каждого месяца по пятьсот лей, вспоминал юношу из ночлежки, который занимался проституцией. Матей понимал, что зарплаты официанта не хватит на квартиру и высшее образование. Он знал, что может заработать пятьсот лей, потратив всего один час. Экономика играла против него.

 Виктор, впрочем, уже давно не сомневался.

- Купим несколько квартир и будем их сдавать. А жить будем в своей, - предложил он. - Со своим жильем можно и простую работу искать. Даже если уволят, не придется жить в коробке.

 Матей нравился клиентам, с которыми работал Виктор. Дракулич, добряк с садистскими желаниями, называл Матея “прелестным юношей”. Новак платил за обоих, хотя раньше тема близнецов его не привлекала. Лишь с варлордом Петричем дела шли неважно. Его жестокость была слишком изощренной: он угрожал Виктору сувенирным кинжалом, заставлял Матея смотреться в зеркало, одевал их обоих в вульгарную полицейскую униформу. Матей закатывал глаза, чтобы лишний раз не видеть Петрича.

 Выходные проходили дома, в кино, в баре “Черешня”. Матей ходил в прачечную и готовил, Виктор заведовал доходами. Чтобы не вызывать подозрений, Виктор зарегистрировался как артист.

 Перед Новым годом Виктор Купина и Матей Пташек вступили в брак, сохранив за собой свои фамилии. Фотографируясь с Виктором в ателье, Матей испытал странное чувство: он уже надевал свадебную мантию, рядом с ним уже стоял человек с желтым цветком в петлице. Разница была лишь в том, что Виктор не смотрел на Матея свысока.

 Свадьбу отметили скромно, поужинав в ресторане. Коробку, где хранились Войтек и его вещи, Матей спрятал в шкаф. Войтеку, который так хотел покинуть Матея, пришлось остаться с ним навсегда. Виктор не спрашивал, что это за коробка.

 Петрич становился все изощреннее. В январе он впервые нарушил правила “Пиона”. Матей запомнил этот вечер слишком хорошо. Он валялся в углу номера, под тусклым светом торшера. За синюшным окном выла вьюга, холодил голые ноги плиточный пол. Матей чувствовал, как течет из разбитого носа кровь, как немеют руки, связанные за спиной.
Петрич, одетый в банный халат, сидел на краю кровати с кованой спинкой. Его скрюченная тень лежала на темно-зеленой стене. В руке Петрича тлела сигарета.

 Матей сидел слишком низко. Он видел лишь бледную ногу Виктора в капроновом гольфе, витки бельевой веревки на щиколотке и изножье кровати... В темном воздухе подрагивал красный огонек сигареты. Закусив губу, Матей сдерживал дрожь и надеялся, что Петрич сейчас умрет.

- Думаешь, я этого не сделаю? – спросил Петрич, угрожающе глядя на Виктора. Сигарета повисла над бледным бедром.

- Может, вы хотите чего-нибудь еще? - раздался дрожащий голос Виктора. - Вы ведь знаете правила, домнул… Их придумал не я, это правила гостиницы…

- Моему роду пятьсот лет. Думаешь, я боюсь какой-то старой шлюхи?

- Нет, я так не думаю.

- Либо ты, либо твой брат.

- Выберите меня, домнул…

 Матея бросило в дрожь. На губах Петрича проступила жестокая улыбка. Он опустил руку с сигаретой, и Виктор сдавленно зашипел сквозь зубы. Матею хотелось сжаться в комок и исчезнуть.  Петрич разглядывал Виктора - долго, пристально. Затем перевел взгляд на Матея.

- Не ори, - приказал Петрич. - Иначе у твоего братца пострадает лицо.

- Хорошо, домнул… - пробормотал Матей онемевшими губами.

 Через час Петрич ушел. Матей сидел на краю кровати, растирая онемевшие запястья. Виктор, глядя перед собой, механически поправлял портупею. Матей заметил красные пятна на своей рубашке и попытался стереть их ладонью, но лишь размазал кровь по белому атласу. Устало вздохнув, он потянулся к столику, где Петрич оставил деньги и сигареты. К потолку потянулся дым.

- Вот сука… - процедил сквозь зубы Виктор.

 Матей опомнился от раздумий. Виктор, уже одетый, сидел в кресле и разглядывал внутреннюю сторону бедра. Ярко выделялись красноватые точки ожогов. Матей не мог сосчитать ожоги. Их было больше десяти.

- Может, пора? -предложил Матей.

- Да. Теперь пора, - с холодной решимостью произнес Виктор. - Насчет долга не волнуйся. Я сниму с нашего счета двадцать тысяч.

- А если Франц скажет, что мы преувеличиваем?

- На хер этого ублюдка. Он получает деньги ни за что. Только книги читает и новичков третирует.  

 Матей потушил сигарету и ушел в ванную. Смыл с лица кровь, прополоскал рот. На запястьях красноватыми кольцами выделялись следы от веревки. Матей вытер лицо полотенцем. Он подумал, что больше никогда сюда не вернется, и эта мысль его обрадовала.

 Франц, как и всегда, был в гостиной. Он лежал на одном из диванов и читал книгу - “Сад повиновения”. В другом углу гостиной сидели три невита в ярких рубашках. Услышав шорох бусин, они лениво повернули головы. Франц опустил книгу. 

- Как все прошло? Он дал чаевые? - спросил он, довольно улыбаясь.

- Хреново все прошло, - резко ответил Виктор.

 Франц вскинул брови. Его взгляд скользнул по бедрам Виктора, стоящего перед диваном, по окровавленной рубашке Матея.

- Это сделал Петрич? – с недоумением спросил Франц.

- Сам-то как думаешь?

 Краем глаза Матей заметил, что из угла гостиной на них смотрят невиты. Франц был суровым администратором. Нарастающий скандал с его участием не мог остаться незамеченным.

 - Кай, это правда? – спросил Франц.

- Да. Он разбил мне нос, - гнусаво сказал Матей. Он понимал, что Франц говорит с ним, потому что считает его податливым.

 Франц промолчал. Он долго смотрел то на Матея, то на Виктора. Наконец он отложил книгу на подлокотник, сел и странным тоном спросил:
- Ну и чего вы от меня хотите?

- Мы хотим уволиться, пока этот псих нас не зарезал.

- Так, Тео… Придержи коней, - пристально посмотрел на него Франц. – Ты же в курсе, что Петрич ходит только ради вас?

- Пусть выберет кого-нибудь другого.

- А остальные? Дракулич, Новак?

- Здесь персонал меняется каждый год, и ничего страшного не происходит.

 Франц встал на ноги, поправил галстук. Недобро прищурившись, он спросил:
- Хотите увести их за собой, да?

- Мы не хотим, чтобы нас убил Петрич.

- Я поговорю с ним. Если он еще раз что-то такое выкинет, мы занесем его в черный список.

- Странно, что он до сих пор не в списке, - угрожающим тоном произнес Виктор. - Но если ты считаешь его нормальным… То ложись под него сам.

 Глаза Франца потемнели от гнева. Он схватил Виктора за воротник рубашки, Виктор оттолкнул его. Франц пошатнулся, упал на диван. Матей покосился на невитов, сидящих в отдалении. Один из них не мог сдержать улыбку.

- Ах ты, шваль… - глухо произнес Франц, с ненавистью глядя на Виктора. – Сам-то давно на улице стоял? Если бы не твой приятель, ты бы до сих пор мотался по туалетам за пятьдесят лей.

- Абель ушел отсюда, потому что ты навесил на него этого гардача! – злобно выкрикнул Виктор.

 Кинувшись на Франца, он схватил его за волосы. Матей втиснулся между ними, надеясь разнять их. Оскалившись, Франц дернул локтем. Матей застонал и отшатнулся, получив удар по лицу.

- Что вы тут устроили? – раздался у входа усталый голос.

 Матей обернулся, прижимая ладонь к носу. На фоне пестрой занавески стоял хрупкий, низкорослый Ив. В приглушенном свете слабо поблескивали очки. Виктор отпустил Франца и, нахмурившись, нехотя отступил назад. Франц поднялся на ноги, пригладил ладонью волосы. Потемневшие глаза холодно сверкали.

- Они напали на меня… Не хотят работать, - произнес он, оскорбленно глядя на Ива. – Я должен их проучить.

- Мы не хотим работать только с одним человеком. С этим психопатом Петричем, - сказал Виктор, глядя на Ива. – Он мне ожогов наставил, а Матеку нос разбил. В следующий раз он захочет нас убить.

 Задумавшись, Ив осмотрел их напряженные лица, ноги Виктора, окровавленную рубашку Матея.

- Франц, в кабинет. А вы подождите здесь. Клиентов пока не берите.

 Злобно покосившись на них, Франц ушел вслед за Ивом. Звонко зашуршал каскад бусин. Переглянувшись, Виктор и Матей сели на диван. На подлокотнике, корешком вверх, лежала книга - "Сад повиновения".

 Вернулся Ив совсем скоро. За ним следовал хмурый Франц. Виктор и Матей встали, пошли им навстречу.

- Я не могу внести Петрича в черный список, но я сделаю ему первое предупреждение, - произнес Ив с безжалостной интонацией бюрократа. – Если он еще раз сделает что-то опасное…

- Мы можем умереть, - перебил его Виктор.

- Если мое предложение вас не устраивает, вы можете уволиться. Я никогда никого не принуждаю, - сказал Ив. - Но подумайте о том, сколько денег вы могли бы здесь заработать.

 Виктор вопросительно посмотрел на Матея. Матей кивнул.

- Мы увольняемся, - произнес Виктор.

 Франц лишь вздохнул, не скрывая раздражения.  

- Хорошо, - с непроницаемым лицом произнес Ив. – Франц, выдай им заработок за сегодняшний день.

 Отражался в снежной слякоти красно-розовый неон. Матей сидел в такси, кутаясь в плащ из синего винила. Виктор сидел рядом. В кармане его плаща лежала тысяча лей.

 - И что теперь? – спросил Матей.

- Неделя отпуска. Наконец поспим нормально.

- А потом?

- Приятель, который привел меня в “Пион”, работает сейчас в одном визероме. Без гробов и грюда. С садистами, конечно, но там всё равно спокойнее.

- А нас туда возьмут? - засомневался Матей.

 Виктор уверенно посмотрел на него:
- Возьмут. Они работают со всякими странностями. У них уже есть какие-то "сестры", а братьев пока нет.

 Визером "Красный бархат" находился на улице Бенеша - в самом её тупике, между эльске и баром. Вход располагался в торце дома. Вишнево-красная штукатурка тянулась вверх всего на два этажа, резко сменяясь рыжим кирпичом. Над крыльцом горела алым неоновая вывеска.

 Вестибюль напомнил Матею о множестве эльске, где он успел побывать, пока работал на улице. На красных стенах горели тусклые светильники, от шахматного пола рябило в глазах. Длинный коридор с темным деревом дверей уходил в желтоватый сумрак. За стойкой сидел администратор - кареглазый невит в черном пиджаке. Пепельные волосы отливали серебром, на галстуке поблескивала перламутровая пуговка.

- Так и знал, что вы не опоздаете, - донесся справа мужской голос, молодой и мягкий.

 Повернув голову, Матей увидел закуток под лестницей. На черном кожаном диване сидели двое: женственный блондин в пастельной одежде и коротко стриженая нева с плоской грудью. На ней был костюм из пиджака и шортов. Блондин пожал Матею руку и представился Абелем. Именно он когда-то помог Виктору устроиться в "Пион". Неву звали Лу. Она работала в паре с Абелем.

- Пойдемте. Шеф просила всё вам показать, - сказал Абель.

 Они шли по длинному коридору, мимо пронумерованных дверей. Вполсилы горели круглые плафоны. Дойдя до конца коридора, Абель открыл ключом красную дверь, сливающуюся со стеной.

 Изнанка визерома показалась Матею мрачноватой. На полу лежал потертый линолеум, стены из грубого бетона покрывала серая краска. Монотонно гудели флуоресцентные лампы. Абель свернул направо – в очередной коридор, узкий и давящий, словно кишка. На дешевых дверях виднелись номера, написанные краской.

- Ваша кабинка - двенадцатая, - сказал Абель. – Если клиент захочет пойти наверх, администратор включит зеленую лампу. Курить можете прямо там. Туалет в конце коридора.

 Отдав им ключ, Абель ушел. Виктор скрылся за дверью, зашуршала ткань. Матей раздвинул шторы и вошел в кабинку – тесную, как спичечный коробок. На клетчатом полу и красных стенах лежал искусственный свет. На противоположной стене висели еще одни бордовые шторы.

- Необычно, - произнес Виктор. Он разглядывал круглую кровать с кованым изголовьем, которая занимала половину кабинки.

 Матей шагнул к шторам и раздвинул их. Он увидел точно такую же кабинку. Там стояли два невита: с темными корнями крашеных волос, в очках и виниловых плащах.

- Двустороннее? - спросил Матей, прикоснувшись к зеркалу.

- Ага. Хотя бы не будем видеть их рожи.

 Матей повернулся, окинул взглядом место, где ему предстояло работать. За кроватью стояли статуи в допожарном стиле: девушка с лемуром и юноша с игуаной. Виктор подвигал стул, стоящий у стены, заглянул в тумбочку.

- А вот и реквизит, - деловито сказал он. Осмотрев моток черной веревки, он положил его обратно.

 Матей запрокинул голову. Над зеркалом выпирала из стены зеленая лампочка. Рядом висели часы. На потолке мерцали небольшие крюки: до них можно было дотянуться, встав на кровать.

- Надеюсь, они выдержат, и я не сломаю ногу, - скептически произнес Матей.

- Абель сказал, что пока никто не падал. К тому же, наши шансы равны. Я тоже могу с них упасть.

- Не хотелось бы пропускать работу из-за гипса.

- Бывают и такие фетишисты, - уверенно произнес Виктор и снял плащ, оставшись в рубашке и шортах. – Давай, клади сюда. Тут есть ящик для курток.

 Матей аккуратно свернул плащ. Пластиковый ящик исчез под кроватью, за складками бордовых простыней. Матей покосился на часы. Было полшестого. До начала смены оставалось тридцать минут.

1554 год, апрель

- С моделями тухляк. Ничего странного они не видели и не слышали. Пропавшие им ничего подозрительного не рассказывали, - сообщил Броз с заднего сиденья.

- А с актерами что? – спросила Марина. Серый "зенит" ехал через деловой квартал.

Йозеф молча курил. С самого утра его подташнивало.

“Если не пройдет, блевану в переулке”, - решил он. Иногда такое случалось. Удивлялись этому только гражданские.

- Актеры тоже ничего не знают. Купина и Пташек ни на кого не жаловались, - сказал Броз. - Хотя актеров, которые играли насильников, я бы занес в какую-нибудь базу. На всякий случай.

 Медиум Праляк, сидевший рядом с ним, ничего не сказал. Он задумчиво смотрел в окно. На горизонте показалась красная черепица Радограда.

- Вы посмотрели кассеты, домнул? - ровным тоном спросил Йозеф, глядя на Броза через зеркало заднего вида.

- Это следственные материалы, Ауэрбах, - строго ответил Броз. – Я просматриваю всё, что может оказаться полезным. Расскажи лучше, что там с домом.

- Дом сильно загрязнен кварцем. Судя по плотности помех, это очень насыщенный кварц. Если учитывать, что кварц из Акадии, то преступники - люди с деньгами.

- А грузовик? – спросил Праляк.

- Чистый. Но потом они заехали в Брезовицу и, конечно же, поменяли транспорт.

- Они опрыскивали пропавших?

- Само собой. И лица себе замазали.

- Они многое предусмотрели, - добавила Марина. – Купина и Пташек нужны были им живыми.

- Да. Йозеф уже объяснял, почему он сделал такой вывод, - сухо произнес Броз, глядя на него.

- Я просто анализирую детали. Это моя работа, - сказал Йозеф, сохраняя невозмутимый вид. Праляк улыбнулся.

- Хватит, - мягко, но уверенно вмешалась Марина. "Зенит" остановился перед светофором. – Мне нужно ввести вас в курс дела.

 Марина не боялась обсуждать это, хотя машина стояла на месте - полицейский транспорт обрабатывали кварцем.

- Визером "Красный бархат" – последнее место работы Купины и Пташека. Они работали там четыре года, и если их кто-то преследовал, он мог появляться там в качестве клиента.

- Мы должны осмотреть визером? – догадался Праляк.

- Именно. Сначала Йозеф проверит их кабинку, затем вы вместе осмотрите второй этаж, - приказала Марина. – Мы с Брозом опросим персонал. Такаш позовет всех, кто остался с тех времен.

 Светофор загорелся зеленым, “зенит” тронулся с места. Йозеф видел красную черепицу и зеленые палисадники – район, откуда похитили Купину и Пташека. Подавив тяжелые мысли, Йозеф опустил взгляд. Руки с черными ногтями и минералами перстней казались ему чужими.

- Ты забыла упомянуть, что когда мы закончим, Барток поведет нас в бордель, - усмехнулся Броз.

- В "Пион"? – нахмурился Йозеф.

Всякий раз, замечая в отчетах это название, он невольно вспоминал про особняк "Красный пион", унаследованный им от тети Виты. Совпадение было случайным, но всё равно нервировало.

- Да. Барток пообещал устроить нам разговор с сутенером и его администратором. В частном порядке, без протокола.

- Думаешь, там что-то может быть? – спросил Броз.

- Черный список клиентов, - усмехнулась Марина. - Это бордель для садистов, и если кого-то решили туда не пускать, это должен быть совсем уж больной ублюдок.

 Визером “Красный бархат” ютился в тупике небольшой улицы, занятой барами и эльске. Вход в визером, отмеченный красной штукатуркой, находился в торце длинной многоэтажки. "Зенит" припарковался на обочине, перед крыльцом с потухшей вывеской. Марина заглушила мотор.

- Пойдемте. Нас ждут, - сказала она.

 В тесном бордовом вестибюле ярко горели лампы. За деревянной стойкой сидел невит лет тридцати, с карими глазами и темными волосами, одетый в приталенный пиджак. На кожаном диване под лестницей уже ждали две женщины: векта за тридцать и молодая нева с плоской грудью. Векта, одетая в бежевый брючный костюм, расслабленно курила, закинув ногу на ногу. Светлое каре отливало золотом, в разрезе блузки блестела нить жемчуга. Нева, сложив руки на груди, настороженно косилась на полицейских. Она словно пряталась в мешковатом свитере и длинной юбке.

“Такаш”, - подумал Йозеф, глядя на векту.

- Здравствуйте, доамна, - вежливо улыбнулась Марина.

- Добрый день, детектив. Почему вас так много?

- Это детектив Броз, это медиум Праляк, это медиум Ауэрбах, - представила всех Марина. – Не волнуйтесь. Мы здесь неофициально.

 Услышав это, Броз нахмурился, но ничего не сказал.

- Ауэрбах? – недоверчиво переспросила Такаш.

- Да, доамна. Я их родственник, - ответил Йозеф. Подобная ситуация происходила не впервые.

 Такаш оглядела его с ног до головы, задумчиво прищурилась. У нее блеснули глаза. Она явно слышала про невита, который первым из немногих стал полицейским медиумом.

- Я вас примерно так и представляла, - произнесла Такаш. Почему-то присутствие Йозефа её успокоило.

- Это мой муж, Эмиль, - сказала Такаш, указав на невита за стойкой. - Он работает здесь уже десять лет. Морт и Юхан работали как раз при нем.

 Броз озадаченно вскинул бровь.

- Простите. Вито и Матек, - уточнила Такаш, заметив это. – Я редко называла их по паспортным именам.

- А из работников того периода больше никого не осталось? – спросила Марина, взглянув на неву в свитере. Нева отвела взгляд.

- Нет. Только Лу. Но тогда она работала вместе с Лораном, и вот как раз Лоран был хорошим другом Вито. Он его сюда и привел.

- Где сейчас этот Лоран?

- Не знаю. Но его настоящее имя – Абель Кошич.

 Марина посмотрела на длинный коридор с вереницей дверей. Одна из них была приоткрыта.

- Йозеф, тебе туда. Они работали в двенадцатой кабинке, - приказала Марина. - Осмотри все четыре года. Ищи клиентов, которые подозрительно себя вели.

- И ничего там не трогай, - усмехнулся Броз. Он стоял у стены, держа руки в карманах плаща.

 Йозеф с укором посмотрел на него, но ничего не сказал. Поправив перстни, он направился к приоткрытой двери.

 Тесная комнатка, похожая размерами на чулан, пропахла цветочным освежителем. Напротив широкого окна стоял пластиковый стул. Под окном мерцал хромом приемник для жетонов. На стене висела полка с упаковкой салфеток и дозатором смазки. Йозеф с брезгливостью посмотрел на пустую мусорную корзину, заглянул в окно.

 Кабинка, где работали Купина и Пташек, была немногим больше. Бордовые шторы в пол и пара статуй в допожарном стиле выглядели не роскошно, а вульгарно. Кровать с кованой спинкой занимала половину кабинки.

 Не желая прикасаться к стулу, Йозеф отодвинул его ногой и встал там, где обычно сидели клиенты. Просматривать всё подряд было бы неразумно. Сначала нужно было определить, когда именно здесь находились Купина и Пташек.

 Йозеф уставился перед собой. Зрачки расплылись, будто капли чернил. Кабинку заволокло слабым черно-белым туманом. Йозеф бегло перебирал дни – с сорок пятого по сорок девятый год. Купина натягивал черную веревку, перекинутую через крюк, чтобы связанный Пташек встал на цыпочки. Пташек с неожиданно довольным видом избивал Купину плетью. Купина, недобро улыбаясь, щипал Пташека сквозь прозрачную рубашку.

Все векты, пришедшие посмотреть на братьев Линд, вели себя одинаково: судорожно дергая рукой, они пачкали стекло и уходили. Затем появлялся уборщик и протирал стекло тряпкой. Иногда приходили женщины. Они сидели дольше, но в итоге, потратив жетоны, тоже уходили. Некоторые сидели по часу, но и это не было подозрительным.

 "Надо послушать, о чем они говорили", - подумал Йозеф, глядя на призрачную завесу из красных штор. Из-за нее доносились слабо различимые голоса. В стекле возникло зыбкое отражение: серый плащ, блеск очков, темные волосы. Йозеф вздрогнул, но быстро узнал Броза.

- Вам что-то нужно, домнул? – спросил Йозеф, скрывая испуг.

- Ты не туда смотришь, Ауэрбах, - усмехнулся Броз. – Посетители сидят там, где ты стоишь.

- Когда у них не было посетителей, они часто разговаривали друг с другом, - сухо объяснил Йозеф. – Они могли упомянуть что-нибудь важное. Но через стекло я их не очень хорошо слышу.

- Такаш сказала, что работники попадают в кабинки через служебный коридор. Если не хочешь отвлекаться, я могу сходить за ключом, - предложил Броз.

- Да. Сходите, пожалуйста.

 Броз ушел, Йозеф погрузился в прошлое. Визером работал слаженно, как конвейер. Звенели жетоны, играла механическая мелодия, раздвигались шторы. Купина и Пташек целовались, связывали друг друга, показывали “мертвый взгляд”. 

 Вернулся Броз с ключом. Йозеф легко отыскал нужную кабинку. Раздвинув бордовые шторы, он вошел туда, где Купина и Пташек проводили по десять часов в день. Зеркальные статуи блестели под искусственным светом. На кровати мерцало вишневое покрывало из дешевого атласа.

 Йозеф обошел кровать и встал перед зеркалом. Из отражения на него смотрел его двойник: черная шляпа, бледное лицо в очках, черный костюм под расстегнутым пальто… За его спиной багровели складки штор, сверкали статуи. Йозеф понимал, что выглядит чужеродно - будто могильщик на карнавале.

- Никогда не думал, что увижу тебя в таких обстоятельствах, - донесся из-за зеркала приглушенный голос Броза.

- Вообще-то я вас слышу, - сдержанно произнес Йозеф.

- Ладно, ладно… Я буду наверху. Приходи к нам, как закончишь. Там шестнадцать номеров.

 Шаги удалились и затихли. Йозеф встал спиной к зеркалу, чтобы видеть кровать, окутанную зыбким туманом. На ней сидели Купина и Пташек. Над пепельницей вздрагивали огоньки сигарет, по атласным простыням скользили ноги в гольфах. Йозеф проматывал время, надеясь отыскать хоть что-то.

- …брат сказал, что если я не уеду, то свадьба сорвется.

- …он женился на Лане Модрич, представляешь? Она теперь снимает его…

- …все еще лучше, чем Петрич. Он, наверное, уже убил кого-нибудь.

 Йозеф нахмурился. Мысли путались, слипались в непонятный ком. Вернулось забытое чувство тошноты.

 "Вот почему Савич так себя вел… Он выгнал брата, и тот пропал без вести, - сосредоточенно думал Йозеф. – Лана Модрич… Она замужем за Морисом Кирше. Это их знакомый? И что еще за Петрич?"

 Йозеф знал Лану Модрич. Она владела студией “Потерянный рай” и снимала садистскую порнографию. Йозеф не раз встречал Модрич в "Содоме": она часто приходила вместе с мужем - субтильным блондином по имени Феликс. Любители порнографии знали его под псевдонимом Морис Кирше. Йозеф видел все фильмы с его участием, и играл Кирше очень правдоподобно.

 “Если Кирше был знаком с Купиной и Пташеком, это может нам помочь. Но кто такой Петрич? Это, наверное, псевдоним…”

- … варлорд, ну и что? Значит, можно об людей сигареты тушить?

- …хорошо, что Феликс ушел из "Пиона". Франц его недолюбливал.

- …звонил Феликс, спрашивал про грюд-шоу. Через две недели, в субботу. Говорит, платят хорошо, и я…

 "Петрич – варлорд, который приходил в “Пион” и тушил об них сигареты. Они считали, что он может кого-то убить… - осмысливал Йозеф услышанное. - Морис Кирше – это Феликс, который тоже работал в "Пионе"… Нужно сообщить Марине".

Марина была на втором этаже. Записав всё, что изложил Йозеф, она отправила его в номера. Подозрительных клиентов там тоже не оказалось, но Йозеф заметил, что к Купине и Пташеку часто приходили два векта: упитанный мужчина с добрым лицом, называющий себя Дракуличем, и серьезный домнул Хорват, который был жестоким, но палку не перегибал. Судя по разговорам пропавших, оба векта перешли за ними из "Пиона".

- Всё, сворачиваемся, - сказала Марина через два часа.

 Выйдя на крыльцо визерома, Йозеф поморщился. Солнечный свет ударил по глазам. После бордовых стен "Красного бархата" внешний мир казался блеклым, как старая фотография.

 Гостиница “Пион” находилась неподалеку, в лабиринте узких улиц. Снаружи проплывали яркие фасады домов, вычурные козырьки, потухшие неоновые вывески. Людей было мало, квартал отсыпался после ночи. Когда "зенит" подъехал к гостинице, Барток уже ждал на крыльце, в расстегнутом плаще и шляпе набекрень. С мясистого лица не сходила ухмылка. Барток курил, стряхивая пепел на темно-красные ступени. В статуях юношей, которые стояли у входа, искаженно отражалась улица.

- Наконец-то, - с довольной усмешкой произнес Барток. – Посмотрели, теперь можно и пощупать.

- Я сделаю вид, что не слышала этого, - сухо сказала Марина. – Где Ив? Внутри?

- А что ему делать снаружи? Он уже не мальчик, – сказал Барток и щелчком отбросил окурок на тротуар. – Пойдемте, пока он там от страха не умер. 

 Потянув на себя створку двери, Барток шагнул внутрь. Марина придержала дверь, пропуская Йозефа в просторный, вульгарно обставленный вестибюль. Стойка портье пустовала. В арочном проеме гостиной висела пестрая занавеска из бусин.

- Они в офисе, - сказал Барток, проходя мимо лестницы, ведущей наверх. - Ив и его администратор, Франц. Никто из тех, кто работает сейчас, братьев Линд не знает - тут жуткая текучка.

 Открыв дверь под лестницей, Барток шагнул в служебный коридор. Марина и Броз шли следом. Йозеф шагал за Праляком, пытаясь отстраниться от ситуации.

- Медиумы могут осмотреть помещения? – спросила Марина.

- Без протокола. Если что-нибудь найдете, запиши на своих информаторов, - сказал Барток.

 Остановившись в конце коридора, перед темной дверью, он без стука открыл ее и вошел в просторный кабинет. Выглядело всё старомодно: бледно-зеленые стены, темный паркет, антикварная мебель. Жалюзи были закрыты, ярко горела люстра. За столом с зеленой лампой сидел мужчина в овальных очках - невит лет пятидесяти с густыми русыми волосами, моложавым лицом и нервным взглядом.

- Вот и они. Пообещали ничего не фиксировать, - с улыбкой сообщил невиту Барток.

- Уж хотелось бы, - буркнул другой невит, в фиолетовых брюках и синей жилетке. Он сидел на кожаном диване и курил. Ему было под сорок. Крупный нос и темные глаза придавали ему угрюмый вид.

- Знакомьтесь, это Ив, - улыбнулся Барток, представляя невитов. – А это Франц. Они вам всё расскажут.

 Довольный собой, Барток сел возле Франца - ближе, чем следовало. Тот недовольно покосился на него, но ничего не сказал. Барток невозмутимо закурил. Броз и Марина заняли стулья для посетителей. Йозеф и Праляк отошли к стене. Тикали часы.

- Вы пришли насчет братьев Линд. С ними что-то случилось? - заговорил Ив.

- Да, - спокойно ответила Марина. – Пять лет назад они пропали.

- И что же вас интересует? – спросил Ив, покосившись на Йозефа.

- Нам нужен список клиентов, которые работали с Купиной и Пташеком, - сказала Марина. – Черный список клиентов, которых перестали пускать в гостиницу. И личная информация о трех людях: Петрич, Лоран и Морис.

- Столько всего… - утомленно вздохнул Ив. - Давайте начнем с малого. Какие именно Лоран и Морис?

- Абель Кошич и Феликс Юсич.

- Да, они работали у меня. Лет десять назад. Абель проработал где-то год и ушел в какой-то визером. Феликс стал сниматься в кино и женился на режиссере. Жутко богатая дама, её отец владеет железными дорогами.

- Наш медиум слышал, как Купина упоминал Петрича. Кто такой Петрич?

- Петрич был нашим клиентом. Потом он сломал руку одному из мальчиков, и я внес его в черный список, - ответил Ив, вновь покосившись на Йозефа. – Больше он у нас не появлялся.

- Он часто приходил к Купине и Пташеку? - спросил Броз.

- Очень. Оставлял щедрые чаевые. Но однажды разбил Пташеку нос, начал тушить об Купину сигареты. Купина устроил скандал и уволился. Пташек ушел с ним, конечно же.

 Нервно сплетя пальцы, Ив замолчал. Йозеф нахмурился. Он заметил, что Ив вновь кинул на него странный взгляд. Йозефу захотелось выйти в коридор.

 - В чем дело, Ив? – спросил вдруг Барток. Он сидел на диване, закинув ногу на ногу. – Почему ты так смотришь на домнула медиума?

- Ни в чем, - натянуто улыбнулся Ив. – Просто…

 Барток пристально смотрел на него. Марина напряженно молчала, Броз насторожился. Йозеф стоял у стены, изображая равнодушие. Он не желал реагировать на провокации Бартока.

- Лет двадцать назад, когда я только начинал работать, меня за такую одежду полиция задерживала, - виновато улыбнулся Ив. – А теперь ко мне пришли из полиции, и я вижу… Извините, пожалуйста. Я не хотел вас обидеть. Просто…

- Всё в порядке, - заверил его Йозеф.

- Да, Ив. Не трясись ты так, - с довольной улыбкой произнес Барток. - Домнул медиум - человек широких взглядов. Об этом все знают. Если бы ты пообщался с ним поближе, ты бы тоже это понял.

 Йозеф сдержал тяжелый вздох. Случилось то, чего следовало ожидать. Барток, воспользовавшись моментом, сделал то, что в обычных условиях не сошло бы ему с рук.

- Йозеф, Роман, идите на второй этаж. Поищите следы пропавших, - сухо приказала Марина.

- Слушаюсь, шеф, - отозвался Праляк и пошел к выходу.

 Скрывая облегчение, Йозеф последовал за ним. Приказ Марины был как нельзя кстати.

 Бегло осматривая прошлое, Йозеф пытался отвлечься и забыть о случившемся. Он был первым невитом в Хорватии, который стал полицейским медиумом, не побоявшись воспользоваться своим законным правом. Йозеф готовился к тому, что на него будут смотреть свысока - и фигурально, и буквально. Но Барток перегибал палку.

 Йозеф знал, что Барток провоцирует не только его, но и невитов, которые последовали его примеру - еще шестерых медиумов, работавших в Управлении. Написать официальную жалобу Йозеф пока не мог: Барток никогда не оскорблял его прямым текстом. Йозефу не хотелось прослыть истериком. Даже репутация развратника была для невита из полиции более приемлемой. Оставалось лишь ждать. Рано или поздно Барток должен был сорваться.

Йозеф методично изучал один номер за другим. Вект в полицейской форме целовал Купину взасос, надевал на Пташека свою фуражку, хватал их обоих за ноги. Векта сидела в кресле и смотрела, как Пташек избивает Купину хлыстом для верховой езды. Купина, зловеще улыбаясь, приковывал векта наручниками к кровати.

 В разговорах не оказалось ничего нового. Утомленный, Йозеф вернулся на первый этаж. Голова гудела от напряжения. Когда “зенит” тронулся с места, Йозеф сразу же провалился в болезненную дрему. Голоса слились в монотонный гул. Солнце било в закрытые глаза, окрашивая темноту перед веками утробно-красным.

1547 год, июль

 Над Бетонарой разгорался день. Сверкали окна бетонных небоскоребов, вились спирали парковок, свисали с балконов каскады зелени. Поток машин на дороге мерцал хромом. Именно в Бетонаре проживал теперь Феликс - лучший друг Виктора, женившийся на Лане Модрич.

 Виктор прошел мимо булочной с полосатым козырьком. По витрине скользнуло отражение: черный костюм, горбоносый профиль, рыжие волосы. Виктор пожалел, что подкрасил глаза. Он надеялся, что не будет выглядеть чужаком в дорогой кофейне, куда его пригласил Феликс.

 В прозрачных окнах кофейни играло солнце. Нерешительно поднявшись на гранитное крыльцо, Виктор пригладил волосы и вошел внутрь. Звякнул колокольчик. Администратор, вект в сером жилете, повел Виктора вглубь помещения. Виктор шагал за ним, стараясь не вертеть головой. Пол из белого мрамора казался скользким, на мятно-зеленых стенах благоухали цветы. В углу пили кофе ухоженные невы.

Виктор вспомнил, как на прошлой неделе в “Красный бархат” ворвались полицейские, как он ходил с Матеем в кассу, чтобы тот оплатил первый в его жизни штраф за проституцию. Пастельный интерьер кофейни давил на Виктора. Ему казалось, будто у него на шее висит ценник.

Феликс ждал в отдельном кабинете, за бледно-зеленой дверью. Он ел омлет, запивая его апельсиновым соком. На тарелке лежали тосты с ягодами. Увидев Виктора, Феликс радостно улыбнулся. Виктор сел. Феликс положил перед ним меню в обложке из белой кожи.

- Выбирай все, что хочешь. Я оплачу, - произнес он.

 Иллюстраций не было. Не сумев перевести норвежские названия, Виктор выбрал кофе с виски и клубничное мороженое. Феликс нажал кнопку на столе. Незаметно пришел официант, так же незаметно ушел.

Виктор придвинул к себе граненую пепельницу и закурил. Он задумчиво смотрел на Феликса. Светлые волосы, уложенные плавными волнами, отливали золотом. Не было землистости в лице, кругов под глазами. Бледно-голубой костюм, подогнанный по фигуре, явно стоил больше, чем Виктор зарабатывал в месяц. Лишь галстук-бант сиреневого цвета мягко намекал на прошлое Феликса.

- Прости, что позвонил так рано, - сказал Феликс. - Я как-то… отвык от того, что у людей есть график.

- А жена? Она же тебя снимает, - простодушно спросил Виктор. Его не покидала мысль, что официант, увидев его рыжие волосы и подкрашенные глаза, всё о нем понял.

- Она делает это не так уж и часто. Ей просто нравится снимать фильмы, - пожал плечами Феликс. - Ну так что насчет грюда? Ты согласен?

- Конечно. Иначе бы я здесь не сидел, - усмехнулся Виктор.

 Феликс пригласил Виктора на кофе не просто так - он нашел для него подработку. Виктор намеревался вытянуть из этой подработки всё: две тысячи лей, полезные знакомства и крохи славы.

- Владельца клуба воротит от инцеста, так что он попросил, чтобы я поговорил только с тобой, - чуть виновато произнес Феликс. - Но Матек, думаю, не расстроится. По нему всегда было видно, что ему это не нравится.

- Мне это тоже не нравится. Я всего лишь умею это делать.

 Виктор знал, что Матей воспримет всё спокойно. Пока Виктор брал на себя экстремальные заказы, Матей помогал ему поддерживать амплуа близнецов, участвуя в обычных сценах. За одного из близнецов Линд платили больше, чем за Мортена Линда.

- Будешь в паре с Абелем. Я уже с ним встретился, он тоже согласен.

- Абель хорошо делает грюд, - одобрительно сказал Виктор. Пришел официант, принес кофе и мороженое. Виктор потушил сигарету.

- В общем, через три недели будет закрытая вечеринка, - начал Феликс, когда официант скрылся за дверью. - Там солидная программа. Лотерея, аукцион, сундук сюрпризов… Ваше с Абелем шоу будет в отдельном зале. Половину вам заплатят перед выступлением, половину после.

- Там хоть зрители-то будут? – засомневался Виктор.

- Будут. Кое-кто уже проболтался, что выступает Мортен Линд, - довольно улыбнулся Феликс. – Так что будут не только любители грюда, но и те, кто хочет посмотреть именно на тебя. Здорово, правда?

- Очень… - протянул Виктор, блеснув глазами. Он хлебнул кофе. Оно горчило, но вкус был приятным.

- Ничего особенного владелец клуба не просит. Стандартная программа. Трогать вас нельзя, приватного продолжения не будет. Просто шоу.

- Тысяча до и тысяча после? На человека?

- Да. Приходи в черном. И поешь что-нибудь перед выступлением. Кашу, суп… Сам знаешь, чтобы выглядело эффектно.
- Проще простого, - спокойно сказал Виктор. Он подцепил ложкой клубнику, запил её кофе.

- Абель говорил, что вы с Матеком теперь тоже в визероме работаете.

- Ага. Он нас туда и позвал.

- И как там?

- Платят меньше, чем в "Пионе". Но и психов тоже меньше, - честно ответил Виктор.

 Феликс задумчиво промолчал. Виктор смотрел на его ухоженные волосы, на дорогой костюм. Ему вспомнился фильм Ланы Модрич, где Феликса макали лицом в лужу на солнечном пустыре.

- А куда приходить-то? - спросил Виктор.

- В “Яспис”, - лаконично ответил Феликс. Достав титановый портсигар, он щелкнул зажигалкой.

 Виктор удивленно вскинул бровь. Клуб "Яспис" находился в северной части Красного квартала. Там обслуживали туристов из Европы, которые платили в кронах. Заведения назывались по-норвежски, а улицы кишели проводниками. Чтобы найти там работу, нужно было хотя бы немного знать язык.

- Среди зрителей будет редактор “Сумерек человечества”, - деловито произнес Феликс. - Если ты ему понравишься, он снимет вас с Матеком для своего журнала.

 Виктор улыбнулся, обнажив зубы.

 “Ты даже не представляешь, как я ему понравлюсь,” - подумал он.

 В назначенный вечер Виктор вышел из квартиры в синеватые сумерки. Крохотный сад пах землей и зеленью, с ветвей срывались капли недавнего дождя. Застегнув пиджак, Виктор поправил ремень холщовой сумки, висевшей на плече, и отправился на поиски такси. В лакированных ботинках и виниловых шортах отражались блики фонарей. Над Красным кварталом висела полная луна.

 Абель ждал его у входа в “Яспис”. Одетый в мешковатый кардиган, он курил и разговаривал с охранником. Из-под кардигана торчал воротник леопардовой рубашки, выглядывали красные шорты. Входные двери клуба были заперты. На бетонном козырьке горел красно-зеленый неон.

 - Вито! – оживился Абель, увидев Виктора, и ткнул охранника локтем в бок. -Это он, Мортен Линд. Мы давно знакомы, мы коллеги.

- Моей жене бы понравился, - флегматично отозвался охранник.

 Бросив окурок на асфальт, Абель шаркнул по нему ботинком. Взяв Виктора под руку, он повел его к черному ходу, в длинный серый коридор, в тесную гримерку с парой зеркал и ванной комнатой. Пахло пылью и средством для мытья полов. Гудели, словно мушиный рой, водопроводные трубы.

 Выступление началось в полночь. Виктор стоял в тенях кулис, нервно покусывая губу. Краем глаза он видел бледное лицо Абеля. На сцене мерцал под светом софитов угольно-черный пиджак конферансье. Виктора пробрало холодом. Никогда раньше он не выступал перед большим залом.

 Абель потянул его за руку. Опомнившись, Виктор изобразил мрачный вид и вышел на сцену. Стояла тишина, оседали на пол искры конфетти. В темноте зрительного зала поблескивали, словно металл, маски: золотистые, серебристые, кроваво-красные…

 Из-за кулис вышли две девушки в черных платьях. Они поставили перед Виктором и Абелем по серебряному подносу. На каждом из них стоял стройный ряд рюмок. Виктору казалось, будто багровые кулисы наваливаются на него сзади. Холодно улыбнувшись россыпи масок, Виктор встал на колени перед подносом.

Полчаса тянулись медленно, как вязкая патока. Саднило горло, слезились глаза, стучали по подносу рюмки. Наконец выступление закончилось. Вернувшись в гримерку, Виктор устало опустился на стул и закурил. За дверью ванной комнаты шумела вода.

 Виктор курил, медленно выдыхая дым, глядя в зеркало на Мортена Линда. Пальцы с черными ногтями мелко подрагивали. На черном шифоне рубашки засыхали грязные пятна. Рыжие волосы торчали во все стороны, липли ко лбу. По щекам тянулись вниз темные потеки туши. Пахло чем-то кислым, и Виктор запоздало понял, что пахнет от него. Он вспомнил, как лежал ночью на диване, пытаясь заснуть, как скрипнули под дядей Томеком пружины, как повис в полумраке его черный силуэт… Злобно оскалившись, Виктор сжал кулак, но не стукнул им по столику с разбросанной косметикой. Опустошенно выдохнув, он расслабил руку.

 "Надо будет зайти к матери", - решил Виктор.

1554 год, апрель

 С самого утра Марина допрашивала свидетелей. Первым пришел “Дракулич” - полноватый нотариус с добрым лицом, женатый на матери двоих детей. Стесняясь, он рассказал Марине, за что именно он платил Купине и Пташеку, а в конце добавил, что никогда не выходил за рамки ролевой игры.

- Я стал ходить в "Красный бархат" не потому, что я их преследовал. Мне просто нравился Вито, - признался он, опустив взгляд. – Жаль… Такой юный мальчик…

 "А был бы старый, то и хрен бы с ним", - раздраженно подумал Йозеф. Он сидел за своим столом и печатал отчет - вчера он до позднего вечера осматривал место убийства.

 В девять утра пришел Абель Кошич, которому было уже под тридцать. За девять лет он так и не покинул Красный квартал, но был теперь всего лишь портье в дешевом эльске. Кошич рассказал всё, что знал, и даже расплакался. Марине пришлось его успокаивать.

 Следующим был еще один садист - “Хорват”, который был обычным мужем и врачом. Хорват тоже начал ходить в "Красный бархат", когда Купина и Пташек сменили место работы, но ничего странного он не замечал.

 Наконец Хорват ушел. Марина сидела, задумчиво глядя перед собой. У неё был уставший вид.

- Думаешь, это Петрич? – спросила она.

- Сомневаюсь, что он причастен к похищениям, - ответил Йозеф. - Но проституток он избивает против их согласия.

- Ладно… Отправлю к нему Броза. Пусть надавит на него, - решила Марина и посмотрела на Йозефа. – Ты уверен, что Модричи прилетают с Сицилии послезавтра?

 Именно Лана Модрич оказалась человеком, который нанял частного детектива, чтобы тот раскрыл исчезновение Купины и Пташека. Марина не знала, что именно раскопал частный детектив: два года назад он переехал в Шанхай. Йозеф надеялся, что Модрич не разобралась с преступником сама.

- Один мой знакомый из "Содома" общается с Модрич, - объяснил Йозеф. – Я позвонил ему и спросил.

- Надеюсь, ты говорил не с братом Бабича, - усмехнулась Марина. – Это будет плохо смотреться в деле.

- Нет. Это был Кларич.

 Марина посмотрела на него с легким удивлением.

- Никак не могу привыкнуть к твоим влиятельным знакомым, - сказала она. 

 Йозеф довольно улыбнулся в ответ. Он знал, что Кларич иногда видится с Феликсом Модричем, которому Лана разрешала встречаться с вектами-мужчинами – без влюбленности. Феликс, в свою очередь, должен был находить для Ланы временных любовников из числа начинающих актеров. Это был своеобразный брак, но от пары, снимающей садистское порно, иного не ожидалось. 

 Йозеф знал, что неделю назад Модричи улетели на Сицилию, но не знал, когда они вернутся. Он позвонил Кларичу в офис, и тот охотно поделился информацией - возможно, под впечатлением от недавней встречи. Йозеф не впервые получал информацию от своих влиятельных любовников. Броз знал об этом, но не одобрял. Барток не знал, но понял бы логику: он занимался примерно тем же, хоть и находился в более уважаемой позиции.

 К полудню Марина уехала, чтобы выступить в суде. Йозеф остался один. Откинувшись на спинку стула, он закурил. На пишущую машинку падал солнечный свет. Йозеф медленно выдохнул дым. Его мысли плавно утекали в прошлое: первые годы в полиции, учеба в Полицейской академии, жизнь в особняке тети Виты…

 Именно она заметила, что детские истории четырехлетнего Йозефа о “Красном пионе” слишком похожи на правду, которую он знать не мог. Тестирование подтвердило, что Йозеф родился с даром медиума. В пансионе Охотничьей Луны Йозеф изучал не только базовые предметы, но и психометрию.

Учитель психометрии, домнул Корбан, часто повторял, что медиумам нельзя смотреть на себя в прошлом и на смерть близких людей. Йозеф не понимал почему, но соблюдал оба правила: не смотрел, как он играл в детской с автоматонами, не применял дар в тех комнатах, где скончались Ауэрбахи прежнего поколения. 

Каникулы Йозеф проводил в “Красном пионе”. Он читал детские детективы и собирал в саду растения для гербария, а иногда гостил у родителей. Туда его отвозил Йон - высокий и широкоплечий вект со светлыми волосами, которого Йозеф долгое время считал воспитателем. Йон, конечно же, был телохранителем.

Он всегда сопровождал Виту и Йозефа в поездках на Священные Озера. Огромные свинцово-синие водоемы, похожие на затопленные кратеры, завораживали Йозефа. Днем он собирал на берегу гальку, по ночам смотрел из окна гостиницы на зеленоватое свечение воды. Днем Вита гуляла с ним по безопасным тропам, пронизывающим лес вокруг озера. Йозеф удивленно оглядывался по сторонам. На его соломенной шляпе трепетала полосатая лента.

 Возле Парижского Озера росли дикие розы размером с человеческую голову: оранжевые, темно-красные, пепельно-серые… Вокруг Московского Озера цвела тяжелыми гроздьями черная сирень. На волнах Пекинского Озера покачивались крупные бордовые лотосы. Везде росли искривленные деревья с темной листвой, мелькали в ветвях черные белки, тускло светился мох.

 Священные Заливы Йозефу не нравились. Вид бескрайней воды, уходящей за горизонт, слишком на него давил - особенно при свете дня. С берегов Вашингтонского Залива Йозеф привез домой темно-красный рододендрон, который не помещался ему в ладонь. В Лондонском Заливе ему приглянулись серые колокольчики.

 Чаще всего Вита ездила с ним в Священные Рощи. Они тоже полнились темной зеленью, крупными цветами и животными черного окраса. Сердцем каждой Рощи было скопление циклопических бетонных шипов. Вблизи становилось понятно, что острые концы шипов уже давно осыпались. На бетонных стелах выделялись заплаты из глины, штукатурки и свежего бетона. Кое-где проглядывала ржавчина, оставленная древней арматурой.

 Госпичская Священная Роща, где Йозеф нередко бывал, находилась на побережье Хорватии, перед россыпью древних островов. В безопасной части Рощи можно было отдыхать, не опасаясь за свою жизнь. Опасную зону окружал высокий бетонный забор с колючей проволокой: там обитали хищные животные и добывали кварц контрабандисты. В обе стороны от Рощи расходились песчаные косы пляжей.

 Воспоминания мелькали, как фрагменты в калейдоскопе. Йозеф видел, как няня причесывает его перед трюмо, как Йон держит его за руку, отбрасывая на землю длинную тень, как тетя Вита дарит ему куклу - желтого клоуна с фарфоровым лицом… Йозеф сдавленно вздохнул. Он никогда не был на участке трассы, где погибла тетя Вита.

 "Надо позвонить Реми" - подумал он.

 Сев за стол Марины, Йозеф приложил к уху трубку служебного телефона и по памяти набрал номер. Реми Лунгу, один из наследников графской семьи Лунгу, в обеденное время обычно завтракал. Семье Лунгу принадлежали отели “Сольванг”, сеть которых пронизывала Европу. Будучи обеспеченным вектом, Реми вел праздный образ жизни. Он был женат на киноактрисе, которая воспитывала их детей, закрывала глаза на его похождения и тратила его деньги. Реми это более чем устраивало.

- Алло?.. – раздался в трубке сонный мужской голос.

- Привет. Это я, - представился Йозеф.

- Рад тебя слышать, - искренне сказал Реми. – Но ты же сейчас должен быть на работе, разве нет?

- Я оттуда и звоню.

- Назначаешь мне свидание с телефона начальницы? – издал Реми ехидный смешок.

- В нашем кабинете нет другого телефона.

- Ладно, не ворчи. Когда мне подъезжать? Часов в десять?

- Да. Я буду в городском доме, как обычно.

- Я приеду, Ауэрбах. Даже не сомневайся, - произнес Реми неожиданно зловещим тоном.

 У Йозефа похолодело в груди. Вежливо попрощавшись, он положил трубку и вернулся за свой стол.

 Йозеф познакомился с Реми год назад, в "Содоме". Реми пришел туда с женой, Мартиной Молдавар. Она поднялась на второй этаж с какой-то женщиной, а Реми уехал с Йозефом в эльске.

 Йозеф в тот вечер скучал – как и всегда. В баре было слишком шумно, и ему пришлось сесть в зале, где проходило выступление. На фоне красных кулис две женщины в кожаных платьях связывали юношу. Йозеф сидел в углу и лениво пил "малахит" – слоистую смесь абсента, мятного ликера и лаймового сока. На этой неделе удалось закрыть дело о студенте философского факультета, который застрелил и съел соседа по квартире. Теперь Йозеф мог забыть обо всём, что ему пришлось увидеть. Тихо играла медленная, тягучая музыка.

 Вект, выделявшийся из толпы коричневым костюмом, прошел мимо столиков с темными силуэтами и остановился возле Йозефа. Отблески света со сцены падали на его светлые волосы, половину холеного лица и широкое плечо. Векту было чуть больше тридцати.

- Не возражаешь? – спросил он, указав кивком на свободный диван.

- Ни капли. Садись, - сказал Йозеф.

 Вект сел напротив, поправил воротник рубашки.

- Я знаю, кто ты. Тот невит из полиции.

- Да. Но сейчас я всего лишь ищу компанию, - с улыбкой сказал Йозеф. – Как тебя зовут?

- Реми. Из семьи Лунгу.

- Йозеф Ауэрбах. Тот самый Ауэрбах.

- Пойдем сразу или еще посидим?

- Если ты достаточно груб, можно пойти прямо сейчас, - честно признался Йозеф. – Но я не хочу идти наверх. Давай лучше поедем в один эльске неподалеку. Я там часто бываю.

- И что там произойдет? – усмехнулся Реми.

 Йозеф пристально посмотрел на него:
- Скажем так… Я передумаю. А ты – нет.

- Как я узнаю, если ты передумаешь на самом деле? – заинтересованно спросил Реми.

- Я просто скажу "красный", - со смешком произнес Йозеф и посерьезнел. – Но, скорее всего, я этого не скажу. Меня сложно напугать.

- Не скажешь? Хорошо… - задумчиво произнес Реми. Его взгляд стал тяжелым и колким.

 Йозеф поежился, в животе заворочалось вязкое, прохладное чувство. Сдерживая улыбку, он дрожащим голосом произнес:
- Поехали.

 Йозеф всегда пил умеренно. Пока он вез Реми в Боеву Главу – спальный район, граничащий с Бетонарой, Реми расслабленно курил, откинувшись на спинку пассажирского кресла.

- Почему эльске? – с любопытством спросил он. – Тебе не нравится "Содом"?

- Раньше нравился. Но теперь я предпочитаю обычные номера. В которых может произойти что-нибудь нехорошее.

- Какой ты жуткий тип… - с одобрением сказал Реми.

- Работа такая, - усмехнулся Йозеф.

 Эльске "Вишня" находился на окраине Боевы Главы. В торце шестиэтажки, над крыльцом с железной дверью светилась алая неоновая вывеска. В "Вишню" не приходили с проститутками, там не случалось криминальных инцидентов. Дорога туда отнимала пятнадцать минут.

 Реми с интересом разглядывал тесный вестибюль: клетчатый пол, бордовые стены, конторку портье с мозаичным стеклом… Йозеф положил на стойку паспорт и деньги. Женские руки с обручальным кольцом вернули паспорт, положили на стойку ключ. Йозеф повел Реми в длинный коридор. Под тусклым светом слабо мерцали номерки на темных дверях.

- Я в таких местах раньше не бывал, - со странным восхищением произнес Реми.

- В Красном квартале много похожих эльске, но здесь обстановка спокойнее, - объяснил Йозеф. Остановившись возле двери, он вставил ключ в замок.

- А там ты тоже бываешь?

- Только по работе.

 Йозеф шагнул в темноту номера и включил свет. Загорелась дешевая люстра, осветив клетчатый пол и красные стены. Реми снял бежевое пальто, оглядел кровать с кованой спинкой, большое зеркало на стене. Йозеф повесил свое пальто на вешалку.

- Тут действительно страшновато, - усмехнулся Реми.

- Сейчас будет ещё страшнее, - сказал Йозеф и щелкнул выключателем.

 Теплый свет сменился мертвенно-синим. Стены стали темными, практически черными. Сдерживая нервную улыбку, Йозеф сел на край кровати. Он видел в зеркале собственное отражение: блеск очков, мерцание серьги в ухе, бледные лицо и руки среди оттенков тьмы. Кровать была выше, чем нужно. Йозеф сидел косолапо, сдвинув колени, касаясь пола лишь мысками ботинок.

 Реми неспешно подошел к кровати, встал перед Йозефом, окинул его задумчивым взглядом. Глаза терялись в темных провалах глазниц.

- Знаешь… Я, наверное, передумал, - осторожно произнес Йозеф, слегка запрокинув голову. Голос подрагивал от волнения.

- Нет настроения? – странным тоном спросил Реми. Он не улыбался.

- Да. Мне как-то не по себе… - с опаской ответил Йозеф. Под ребрами холодило, заныли зубы. 

 Скривившись, Реми резко схватил его за волосы и опрокинул набок. Йозеф видел в темном зеркале, как сползает с плеча пиджак, как пальцы Реми теряются в черноте волос, превращаясь в обрубки. Йозеф чувствовал, как что-то просыпается внутри. На синеватом бедре темнела большая татуировка в виде созвездия. Нога подергивалась, и носок с подтяжкой, сливаясь с глубоким мраком, рубил её на части. Отогнав мысли о студенте-каннибале, Йозеф закрыл глаза. Осталась лишь полная шорохов тьма.

 Встречи с Реми продолжились. Йозеф виделся с ним пару раз в месяц: то в “Вишне”, то в городском доме на улице Лоранта. Марина знала, что иногда Йозеф звонит Реми с её телефона, но не возражала. Сегодняшний день не был исключением. В восемь часов вечера Марина отпустила Йозефа домой, а сама осталась в кабинете. Выехав с парковки Управления, Йозеф направился на улицу Лоранта. Он надеялся, что не начнет вдруг думать о похищенных проститутках. 

1547 год, август

 Виктор не просчитался. Редактор “Сумерек человечества”, серьезный вект в годах, запомнил его и предложил братьям Линд съемку за полторы тысячи лей. Узнав, что снимать будут имитацию грюда, Матей с удивлением понял, что не испытывает отторжение. В “Пионе” он получал столько же за настоящий грюд.

 Пролистав один из выпусков, Матей понял, что именно Войтек считал мерзким, пока был жив. Обложка в холодных тонах скорее пугала, чем возбуждала: на грязном матрасе лежал связанный невит, покрытый унизительными надписями. Темой выпуска было унижение. Мужчина и юноша, обсыпанные окурками, заплаканный блондин в колпаке именинника, полицейский с вульгарными татуировками… Матей не понимал, почему унижение сделали темой именно этого выпуска. Ничего другого, судя по обложкам, в журнале не печатали.

 Размещался журнал в старой типографии, в промзоне у железной дороги. Съемка должна была состояться в подвале, но Матей этому не удивился. Стены в тесной гримерке были блекло-голубыми, как в больнице. У стены виднелась пара зеркал, в углу стояла вешалка на колесиках. На вешалке висела одежда, которую братьям Линд предстояло надеть.

 Тихо гудел “климатик”. Матей переодевался, испытывая странную неловкость. Серые шорты казались непривычно длинными, хоть и не прикрывали колени. Сквозь белую ткань рубашки ничего не было видно. Надев гольфы и пышный галстук под цвет шортов, Матей понял, что одевался так, когда ходил в школу. Он покосился на Виктора. Тот уже обувался. Вместо серого цвета ему выделили черный. Из-за угольных кругов вокруг глаз, ярко-рыжих волос и черных ногтей Виктор походил на проблемного школьника.

 - Если они хотели, чтобы мы выглядели невинно, то на тебе это не сработало, - сказал Матей.

- Да. Я другого типажа, - согласился Виктор.

 Фотограф ждал в соседнем помещении. Пара высоких ламп освещала серые кирпичи и голый бетонный пол. Каталин, векта в свободных брюках и рубашке навыпуск, настраивала фотоаппарат. В углу сидели на скамье два векта в черной униформе, похожие на охранников. Матей вежливо им улыбнулся, один из вектов улыбнулся в ответ.

 В комнату зашла молодая нева - реквизитор. В руках она несла пластиковый контейнер. Когда она сняла с него крышку, запахло холодной кашей и вареной картошкой. Матей отрешенно наблюдал, как нева надевает на Виктора наручники, сковывая ему руки за спиной, как она ставит его на колени перед лампами. Один из вектов в униформе подошел к Виктору и встал у него за спиной. Виктор улыбался, сверкая темными глазами.

 Матей завел руки за спину, щелкнуло железо. Нева вывела Матея под свет ламп. Матей опустился на колени, ощутил кожей шероховатый бетон. Слабо подрагивали размытые, слоистые тени.

- Вы должны делать вид, будто вам очень неприятно и мерзко, - сказала из-за ламп Каталин. - Если вам будет мерзко по-настоящему, можете просто ничего не скрывать. Всё должно выглядеть так, будто вам не хочется здесь находиться.
 “Легче легкого”, - подумал Матей. Ему не нравилось изображать удовольствие.

 Сухо щелкал затвор фотоаппарата. Вект держал Матея за волосы. Поблескивали на свету очки Виктора. Матей вспомнил, как собирал ягоды в лесу Топлевины, но ничего не ощутил.

- Кристо, выше руку. Перчатка не бликует.

 Вект, играющий охранника, пихал Виктору пальцы в рот, тянул его за волосы. Нева запустила ложку в контейнер. Перед Виктором упал на бетон вязкий комок буро-бежевой массы. Матей поморщился, глядя на него. Он заметил прозрачные вкрапления яичного белка.

- Держи во рту и не глотай, - сказала нева и, зачерпнув ещё, поднесла ложку к лицу Виктора.

 Виктор втянул массу в рот и замолчал, нева вытерла ему рот салфеткой. Виктор вопросительно смотрел на Каталин. Вект держал его за горло и волосы.

- Сейчас ты сделаешь вид, будто тебя тошнит. Целься в пятно на полу, - приказала Каталин. - Три, два, один.

 Вект наклонил Виктора вперед. На пол с влажным хлюпаньем упал буро-бежевый сгусток. Матей скривился. Вект дернул Виктора за волосы, оттянув его голову назад. С подбородка свисала вязкая, грязно-бежевая нить яичного белка.

 Съемка закончилась через три часа. Матей сидел в гримерной, смывал салфеткой потекшую тушь. За стеной шумела вода. Мыслями Матей был не здесь и не сейчас – везде и сразу. Он надевал красный фартук, выходя на смену в закусочной. Примерял перед Войтеком короткую желтую мантию из магазина свадебных нарядов. Получал в городском крематории свинцовую урну.

 Нахмурившись, Матей скомкал салфетку и выбросил её в мусорное ведро. Придвинул к себе пепельницу и закурил. Взгляд его светлых глаз стал непривычно холодным. Он вспомнил, каким бледным, почти восковым казался Войтек в холодном освещении морга.

 “Никакого тебе Будапешта”, - удовлетворенно подумал Матей.

1538 год, май

 Сквозь панорамное окно в кабинет директора проникал свет майского дня. Зорич, сухощавый вект в черном костюме, сидел за резным столом. За его спиной висели на желтой стене наградные сертификаты.

- Как ваши занятия, Ауэрбах? – спросил Зорич, строго глядя из-под круглых очков.

Йозеф, одетый в брюки и пиджак цвета морской волны, сидел на стуле, косолапо сдвинув колени. Длинная челка пряталась за ухом. На галстуке блестела перламутровая пуговка, на пиджаке выделялась эмблема пансиона – фазы луны, обрамленные оленьими рогами. Руки Йозеф держал на коленях, стараясь не разгибать пальцы. Нельзя было допустить, чтобы Зорич заметил его черные ногти.

- Я стараюсь, домнул. Но пока не получается, - честно ответил Йозеф. Он жалел, что не может снять очки, чтобы не видеть директора.

- Самокритично.

 Йозеф оканчивал восьмой класс, и ему до сих пор не давалась алгебра. На каникулах он занимался с репетитором, а в учебное время посещал дополнительные занятия, которые проходили по субботам, рано утром. Хорошисты и отличники в это время крепко спали. После каждого занятия Йозеф должен был отчитываться перед Зоричем. И хотя форму по выходным можно было не надевать, Йозеф не наглел, а черные ногти прятал. Зорич считал их признаком распущенности.

- Впрочем, улучшения есть, - добавил Зорич, немного смягчившись. - Учитывая ваши успехи в теннисе, я поставлю вам четверку за год. Но знайте, что это не соответствует истине.

- Спасибо, домнул, - произнес Йозеф, скрывая облегчение. Он не проходил дальше городских соревнований, но даже это улучшало статистику пансиона.

- Еще два года дополнительных занятий, и вы начнете что-то понимать, - сухо добавил Зорич.

 "Через два года я окончу школу", - подумал Йозеф, глядя на край стола. За окном чирикали воробьи.

- К счастью, для поступления в Полицейскую академию алгебра вам не понадобится. Если только вы не откажетесь от этой сумасбродной идеи.

- Я медиум, домнул. Мне больше негде применить мой дар, - осторожно произнес Йозеф. Ему не хотелось, чтобы Зорич вновь начал его отговаривать.

 Зорич вздохнул. Йозеф смотрел на лакированную поверхность стола и терпеливо ждал. Ему хотелось покинуть учебный корпус, переодеться и отправиться на прогулку.

- Я вижу ваши руки, Ауэрбах, - сказал вдруг Зорич.

- Но сегодня же суббота… - с опаской возразил Йозеф.

- Я уверен, что вы ходите с такими руками всю неделю, - строго произнес Зорич. – Неужели вы не понимаете, что это вульгарно? Вы думали о том, как это может повлиять на ваш брак?

- Как? – эхом отозвался Йозеф.

- Очень плохо, Ауэрбах… - устало сказал Зорич с человеческой интонацией, потирая висок. – Всё, идите. Но не говорите потом, что вас никто не предупреждал.

- До свиданья, домнул.

 Выскользнув из кабинета, Йозеф спустился по спиральной лестнице на первый этаж, в широкий коридор. Стук шагов эхом отражался от нежно-голубых стен. На приоткрытых окнах слабо колыхались ажурные занавески.

 Выйдя на крыльцо, Йозеф прищурился. Тени витых колонн падали на ступени из белого мрамора. В центре мощеной площади стоял бронзовый памятник - жрица Мирна в лунной короне. Из зелени деревьев выглядывала серая черепица.

Привыкнув к свету, Йозеф неспешно спустился с крыльца. По субботам его обычно забирал Йон, чтобы отвезти домой или в гости к родителям. Но сегодня мать была на деловой встрече в Вене, отец отдыхал в санатории, а тетя Вита навещала родственников покойного мужа. Йозеф понимал, что нельзя упускать такой момент. Он мог сбежать из пансиона - пусть даже всего лишь на пару часов.

Расстегнув галстук, Йозеф сунул его в карман брюк и осмотрелся. Слева от площади тонул в сирени желтый особняк - общежитие для девочек, где жили старшие сестры Йозефа. Он был уверен, что Марселин готовится к выпускным экзаменам, а Селеста молится в храме. Они были заняты и не могли ему помешать.

Свернув направо, Йозеф побрел по брусчатке в сторону зеленого особняка, где проживали мальчики. Уже восемь лет Йозеф делил угловую спальню на втором этаже с невитом по имени Миша, сыном известного адвоката.

 Отличник Миша, как и ожидалось, крепко спал. Колыхались у окна занавески, воздух пах сиренью. На зеленых стенах лежали пятна солнечного света. Не желая будить Мишу, Йозеф тихо прошел в левую половину спальни. На кровати криво лежало серое покрывало, на письменном столе неряшливо валялись учебники. Платяной шкаф был приоткрыт. Рядом с ним поблескивал на полу ботинок.

 Отодвинув ботинок ногой, Йозеф открыл шкаф. Тихо переоделся в узкий черный костюм, расстегнул пуговицу на рубашке. Сел за стол, поставил перед собой зеркало. Взбив расческой волосы, чтобы те напоминали гнездо, Йозеф побрызгал их лаком. Запахло вишней.

 Йозеф методично превращался в морке. Глаза утонули в темных кругах, сверкнул в правом ухе египетский крест. Йозеф надел чокер с летучей мышью и выскочил в коридор. Он опаздывал.

 Общежитие было непривычно пустым. Выйдя на крыльцо, Йозеф скрылся в тенистом саду, где среди раскидистых лип мерцали эмалью беседки. Обходя их, Йозеф добрался до дальнего угла - там находилась задняя калитка, ведущая в город. Обычно калитку запирали, но вчера вечером Андреа, сдерживая хитрую улыбку, назначила Йозефу встречу именно там.

 Андреа была дочерью графа Медьеши. Из-за роста её часто принимали за векту, но она не считала это недостатком и носила обувь на высоких, массивных каблуках. С Йозефом она сдружилась два года назад, когда они одновременно начали слушать кальде. Невысокий и щуплый Йозеф выглядел рядом с Андреа хрупко и немного комично. Но это помогало в городе: сходство Андреа с вектой и её уверенное поведение отталкивало тех, кто мог бы к ним прицепиться.

 Когда Йозеф подошел к глухой калитке, увитой кованым плющом, Андреа уже была на месте. Она сидела в тени липы, привалившись спиной к мшистой стене, и пила вино из титановой фляжки. На черной юбке поблескивали булавки, на мысках сапог бликовало солнце. Длинные темные волосы волной спадали на фиолетовую блузку.

- Так и знала, что ты опоздаешь, - ехидно сказала Андреа, изогнув в улыбке серые губы. - Копуша Йозеф.

- Я случайно, - буркнул он.

 Андреа встала, спрятала фляжку в карман юбки. Напустив на себя непринужденный вид, она стала отряхивать одежду ладонью. Йозеф задумчиво нахмурился, покосился на запертую дверь.

- Кажется, я знаю, зачем ты меня сюда позвала, - сказал он наконец.

- И зачем же?

- Ты достала ключ?

- Молодец. Будешь хорошим детективом, - сказала Андреа и достала из сапога ключ с резным ушком.

- Меня не возьмут детективом. Только медиумом.

- Не будь таким занудой.

 Андреа вставила ключ в замок, калитка скрипнула. Пригнувшись, Андреа вышла наружу. Йозеф, заглушив сомнения, последовал за ней. Безлюдная улица была теплой от солнца. Благоухали розовые цветы каштанов, желтые пузыри шиповника. У обочины стояла машина с острыми крыльями - серый “пегас”. За рулем, откинувшись на спинку кресла, курил Луи, старший брат Андреа. Два года назад он окончил пансион. Теперь он был студентом и водил венгерский автомобиль.

 Заперев калитку, Андреа спрятала ключ в сапог. Луи махнул рукой, Андреа неуклюже забралась на заднее сиденье, обтянутое рыжей кожей. Йозеф сел рядом, по привычке сдвинув колени.

- Привет, - односложно поздоровался он. В обществе Луи ему всегда становилось неловко.

- И тебе привет, Йосек. Надеюсь, твоя мать не открутит мне голову, - вздохнул Луи и потушил окурок в пепельнице. - Не натворите там ничего, а то я больше не буду вам помогать.

- Где – там? – посмотрел Йозеф на Андреа.

- Ты ему что, не сказала? – со смешком спросил Луи. Серый "пегас" тронулся с места, оставляя пансион позади.

- Пока еще нет, - загадочно улыбнулась Андреа.

- Куда мы едем? – спросил Йозеф, нахмурившись.

- Такой маленький, а уже ворчит, - усмехнулся Луи. – Лучше расскажи ему. А то он полчаса будет нас мучить.

- Куда это нам нужно ехать полчаса?

- В Красный квартал, - сказала Андреа, продолжая улыбаться.

- Зачем?.. – вырвалось у Йозефа. Он почувствовал, как краснеет.

- Вот и я думаю: зачем? В три часа дня там нет ничего интересного, - сказал Луи.

- Вечером нас оттуда выгонят, - буркнула Андреа.

- Может, и нет. Но могут кое с кем перепутать.

 Андреа кинула на Луи недовольный взгляд. Йозеф решил не вмешиваться.

 Луи вел уверенно, будто хорошо знал маршрут. Наконец он припарковался на обочине узкой улицы. Йозеф осторожно выглянул из окна, окинул взглядом пейзаж: невысокие старые здания, коричневый кирпич, пустые тротуары... Стены пестрели обрывками плакатов, в зеркальных витринах играл полуденный свет. Над запертыми дверями спали потухшие вывески.

- Я подожду вас здесь. Если не вернетесь через час, я буду считать, что с вами что-то случилось, - предупредил Луи.

- Да вернемся мы... - нетерпеливо сказала Андреа, вылезая из машины. – Йосек, пошли.

- Пока, - смущенно попрощался Йозеф.

 Городские улицы, лишенные людей и теней, залитые полуденным светом, пробуждали в Йозефе странное ощущение сна. Он старался не отставать от Андреа, которая шагала по тротуару, с интересом рассматривая решетчатые окна подвалов, узкие арки, зашторенные окна. Йозеф пытался понять, что его окружает, но названия заведений ничего не проясняли: “Лилия”, “Рубин”, “Лагуна”…

 Замедлив шаг, Андреа остановилась перед двустворчатой дверью, забранной гармошкой решетки. Сбоку, на гладкой бетонной стене, висели под пыльным пластиком плакаты.

“Малехауз”, - догадался Йозеф. Он знал, что в малехаузах показывают ужасы и порно.

Андреа увлеченно разглядывала плакаты. Медсестра с недоброй улыбкой нависала над юношей в сером костюме. Полуголый невит отбивался от зеленых щупалец. Обнимались, глядя на зрителя, две нимфы в прозрачных платьях. Андреа смотрела на нимф, закусив губу. Её глаза странно поблескивали.

 Йозеф решил ей не мешать. Он окинул безлюдную улицу задумчивым, пытливым взглядом. Йозефа одолевало желание, которому сложно было противостоять. Луи был прав. Днем здесь действительно не было ничего интересного.

 “Зато ночью…” - подумал Йозеф. Его взгляд остекленел, глаза почернели от зрачков.

 Улицу заволокло черно-белой дымкой. Призрачной волной хлынули отзвуки хоппе, голоса толпы, стук каблуков. Ночная синева мигала пестрым неоном. Туманные фигуры людей проходили мимо Йозефа и сквозь него. Двое юношей в шортах склонились к окну машины, разговаривая с водителем. Молодой полицейский вел под руку девушку в леопардовом платье.

Йозеф машинально отступил в сторону, пропуская полицейского, и вдруг заметил невита с лохматой прической. Ему было за тридцать. Невит стоял, подперев ногой стену малехауза, и сонно курил. Вокруг глаз темнели синеватые круги. Приталенный пиджак, узкие брюки и галстук-бант делали его похожим на клерка. Запоздало поняв, что это проститутка из прошлого десятилетия, Йозеф смущенно отвернулся.

- Ты чем там занят, Йосек?

Опомнившись, он вернулся в настоящее. Ярко светило солнце, пустая улица сверкала окнами и витринами. Звенел за углом трамвай.

- Подглядывать нехорошо, - ехидно сказала Андреа.

- Мне просто стало интересно, - с неловкостью ответил Йозеф.

- И как? Тут есть высокие женщины в кожаных плащах?

- Да хватит уже… - буркнул Йозеф.

 В начале весны тетя Вита нашла книгу, которую Йозеф прятал за кроватью - норвежский роман “Демоническая женщина”. Сюжет был нетривиальный: молодой невит влюбился в жестокую векту и наслаждался их болезненной связью. Йозеф не понимал, почему тетя Вита отобрала книгу - там совсем не было откровенных сцен. Йозеф решил, что ей не понравилось название, связанное с допожарными культами. Купив книгу еще раз, Йозеф надел на нее фальшивую обложку.

- Ладно, не ворчи. Пойдем дальше. Может, попадется что-нибудь в будках, - сказала Андреа.

 Йозеф молча шел за ней. Андреа проверяла телефонные будки, пытаясь найти рекламные открытки: яркие, недвусмысленные, размером с игральную карту. Понравившиеся открытки она забирала себе. Йозефу отдавала те, где повторялись мотивы “Демонической женщины”. Он слабо возмущался, но прятал открытки в карман пиджака.

 Час пролетел незаметно. Когда Йозеф и Андреа вернулись в салон “пегаса”, Луи окинул их недоверчивым взглядом:
- Не знаю, чем вы там занимались, но я надеюсь, что обойдется без последствий.

- Ничего такого мы не делали, - сконфуженно возразил Йозеф.

 Луи отвез их обратно в пансион. Допив в беседке вино из фляжки, Андреа ушла в общежитие. Осоловевший Йозеф вернулся в свою спальню. Миши не было. Не переодеваясь, Йозеф лег на кровать поверх покрывала и закрыл глаза.

 "Посплю до ночи. Потом пойду в сад", - сонно подумал он.

1549 год, февраль

 Виктор и Матей снялись для “Сумерек человечества” еще несколько раз, но на обложку так и не попали. Впрочем, это помогло им поднять цену в “Красном бархате” - теперь они получали вдвое больше. После Нового года Феликс вновь помог с подработкой: Лана Модрич хотела снять братьев Линд в нескольких фильмах. Начать она решила с Виктора и пообещала ему тысячу лей.

 Узнав, что Модрич хочет дать ему главную роль в “Пытках лица”, Виктор не удивился: Модрич нередко снимала крок-тортур. Прочитав список действий, которые должны были с ним совершить, Виктор не смутился - все это было ему знакомо.

 “Хоть какой-то толк от этого Петрича”, - подумал он.

 Студия “Потерянный рай” располагалась в здании бывшей текстильной фабрики, на старой промзоне возле Красного квартала. Когда Виктор, пройдя прослушивание, вновь приехал на фабрику, сияло зимнее солнце. Под эмалево-голубым небом сверкали сугробы, сочились рыжиной охристые кирпичи фабрики. Оставляя в притоптанном снегу цепочку следов, Виктор шел к главному корпусу с бетонным крыльцом. Слабо хлопали полы пальто, качалась на плече холщовая сумка с рабочей одеждой. Виктор порадовался, что надел шляпу: солнце было ярким и слепило глаза.

 В вестибюле было тихо. На стене поблескивал кафель мозаики, бетонный пол пестрел гранитной крошкой. Виктор расстегнул пальто, шаркнул ботинками по рифленому коврику. Нева, сидящая за конторкой, посмотрела на Виктора и хотела заговорить, но осеклась. Виктор понял, что нева смотрит на кого-то другого. Машинально повернув голову, Виктор увидел, как из проема лестничной клетки, глухо стуча каблуками сапог, вышла Лана Модрич.

 Ей было за сорок. Она была высокой и крепко сложенной. Рваное каре цвета пшеницы и бордовый костюм из пиджака и юбки придавали Модрич эксцентричный вид. Из-под воротника блузки выглядывала нить жемчуга.

 Виктор не успел собраться с мыслями. Модрич подошла к нему вплотную.

- Привет, Морт! – с улыбкой сказала она. – Готов к работе? Выспался?

- Да, доамна, - вежливо ответил Виктор.

- Тогда пошли. Я покажу тебе гримерку, - сказала Модрич, положив ему на плечо руку с вишневыми ногтями.

 Виктор позволил себя увести. Модрич спустилась в подвал, свернула в длинный коридор с серыми стенами. Виктор шел спокойно, не стряхивая с плеча тяжелую руку. Судя по тому, что рассказывал Феликс, эти жесты для его жены ничего не значили.

 Придержав для Виктора дверь гримерной, Модрич помогла ему снять пальто и ушла. Виктор осмотрелся. На светло-зеленых стенах виднелись застывшие капли краски. Стояли у стены столики с зеркалами, пустовала вешалка на колесиках, за приоткрытой дверью ванной слабо шумела вентиляция.

 Виктор повесил сумку на спинку стула, снял черный костюм. Надел виниловые шорты и портупею, застегнул пуговицы прозрачной рубашки. Густо накрасил ресницы тушью, которая текла от слез.

 Когда Виктор вышел в серый коридор, там никого не было - лишь гулкое эхо его шагов и бледный искусственный свет. Поежившись от холода, Виктор подтянул капроновые гольфы и направился в шестую комнату - именно там должна была проходить съемка.

 В комнате без окон, отделанной бледно-голубым кафелем, было тепло. У дальней стены стоял металлический стул с дерматиновым сиденьем. Напротив стоял штатив с массивной камерой. Складные стулья рядом с ней пустовали. Вект в полосатой рубашке продевал провод с микрофоном через крюк в потолке. 

- А, Линд… - посмотрел на него оператор. - Остальные в другом корпусе, можешь пока покурить.

 Через двадцать минут пришла Дагмар - актриса, которая должна была пытать Виктора. Она была невой, но высокий рост придавал ей угрожающий вид. Следуя амплуа, она красила волосы в черный и носила строгое каре с челкой. Вскоре появился Нортон, полноватый вект средних лет. Он должен был сидеть сбоку от камеры и разговаривать с Виктором. Из-за старомодных роговых очков Нортон напоминал серийного убийцу.

 “Надо справиться с первого раза”, - нервно думал Виктор, прохаживаясь вдоль стены.

Модрич хотела снять всё одним дублем. Виктор знал, что она, снимая крок-тортур, допускает склейки, но ему хотелось выделиться из толпы, привлечь её внимание. Контракты с Модрич приносили не только деньги, но и репутацию. Нахмурившись, Виктор запретил себе об этом думать. Ему нужно было нервничать так, будто его похитили, а не дали перспективную работу.

 Начало съемок приближалось. Оператор сидел на складном стуле и жевал зубочистку. Нортон просматривал лист со своими репликами. Дагмар, одетая в пиджак без талии и свободные брюки, раскладывала по карманам то, что должна была применить: состаренные тряпки, прозрачный скотч, ремешок с парой крючков…

- Садись, - будничным тоном сказала она Виктору.

 Виктор сел на металлический стул, привинченный к полу. Зябко поежившись, он прижал руку к пруту у себя за спиной. Затрещал отрываемый скотч. Виктор чувствовал, как холодит кожу металл, как Дагмар приматывает его запястье к спинке стула.

- Если начнешь нервничать, то просто нервничай. Доамне именно это и нужно, - добродушно сказал Нортон.

- Если… - с неловким смешком отозвался Виктор. Дагмар за его спиной усмехнулась.

 Нортон тоже усмехнулся - недобро, как маньяк. Виктор сидел, вслушиваясь в треск скотча, и действительно начинал нервничать. Нортон играл, но легче от этого не становилось.

- Все в сборе? Отлично, - вошла в комнату Модрич. От неожиданности Виктор вздрогнул.

 Модрич не заметила этого. Она спокойно заняла складной стул. На фоне голубого кафеля её бордовый костюм казался болезненно ярким. Модрич не обращала на Виктора внимания. Она бесцеремонно заглядывала в реплики Нортона.

 Виктор молчал. Он чувствовал, что не может пошевелить конечностями, и радовался, что стул привинчен: ему не хотелось случайно упасть и получить нелепую травму. Нортон тихо переговаривался с Модрич.

 Дагмар надела кожаные перчатки, прошла мимо Виктора и остановилась позади него. Виктор напряженно смотрел перед собой. Щелкнул хлопушкой невит-ассистент. Тихо загудела камера. Под светом ламп было тепло, но Виктора пробрало холодом.

 Оператор сидел за камерой. Нортон говорил с Виктором, буравя его тяжелым взглядом. Модрич довольно улыбалась, показывая зубы. Тяжело дыша через ноздри, с шумом втягивая воздух, Виктор видел сквозь дрожащую пелену слез, как Модрич показывает ему большой палец. Дагмар незаметно ущипнула Виктора за руку, чтобы он глухо вскрикнул. Модрич превратилась в бордовое пятно на голубом фоне, бесформенное и шевелящееся.

 Когда съемка закончилась, Нортон ушел курить. Дагмар стягивала перчатки, оператор сматывал провода. Модрич взбудораженно с ним беседовала. Разминая затекшие запястья, Виктор вышел в коридор и побрел в гримерную. Он никого здесь не знал и не хотел ляпнуть что-нибудь неловкое.

 В гримерной никого не оказалось. Виктор нетвердо зашел в ванную комнату, включил кран. На бледный фаянс раковины полилась вода. Виктор тер лицо онемевшими ладонями, смывая засохшую слюну и корку соплей, размазанные перчаткой Дагмар. В темном сливе раковины, закручиваясь спиралью, исчезала серая от туши вода. Виктор прополоскал рот, сбивая привкус чайной заварки и соли, которыми состаривали тряпки.

 Когда остался лишь хлористый привкус воды, Виктор закрыл кран. Выпрямившись, он увидел в зеркале свое лицо. Он отрешенно разглядывал спутанные волосы, красноватые белки глаз, угольные разводы на щеках, вмятины от ремней… Болели ноздри, ныли уголки рта. В носоглотке стоял фантомный запах сигаретного дыма. Умывшись еще раз, Виктор пригладил волосы рукой и вышел из ванной. На одном из стульев сидела Модрич.

- Отличная работа, Морт, - сказала она. - Ты где-то учился?

- Играть? – уточнил Виктор и понял, что вопрос прозвучал глупо. – Нет, доамна. Просто само получается.

- Тебе нужен экземпляр кассеты?

- А сколько он стоит?

- Обычно актеры платят минимум, за расходники. Но ты друг моего мужа, так что он просто завезет тебе кассету, когда всё будет готово.

- Спасибо, доамна, - искренне улыбнулся Виктор.

 Переодевшись, он получил в бухгалтерии тысячу лей и покинул фабрику. В голубом небе висело солнце, ярко мерцал снег. Дождавшись такси, Виктор поехал домой. Он устал. Ему невыносимо хотелось спать.

 Через месяц в подвальную квартиру, где жили Виктор и Матей, приехал на синем “орионе” Феликс. Он привез кассету, фрукты и ягодный торт.

- Поздравляю с дебютом, - сказал он Виктору.

- Спасибо, - с улыбкой произнес Виктор.

Он держал в руках кроваво-красный футляр с кассетой, удовлетворенно его разглядывал. Грубо выделялись черные буквы названия - “Пытки лица 3”. На обложке Виктор видел своё лицо: заплаканные глаза и усталый взгляд, влажный язык в кольце кляпа, сигареты в ноздрях, оттянутых крюком.

Радостный, Феликс повез Виктора и Матея в ресторан. На следующий день Виктор встал в шесть утра. Надев пальто и шляпу, купленные с гонорара, обувшись в новые ботинки, Виктор вышел на улицу. В сумке-планшетке лежала кассета. Поймав взмахом руки такси, Виктор назвал адрес матери.

Нукловица за три года почти не изменилась. Виктор смотрел, как проплывают за окном кирпичные коробы зданий: грязно-белые, пятнисто-коричневые, бледно-зеленые… Общие дворы тонули в слякотных лужах, щетинились ветвями голые клены. Знакомые пейзажи казались Виктору чуждыми, ненастоящими.

Такси остановилось возле подъезда. Расплатившись, Виктор вышел из машины на мокрый асфальт. Водитель уехал, оставив его перед бетонным порталом подъезда. Козырек покрывали струпья зеленой краски, деревянная дверь была придавлена кирпичом. Поправив очки, Виктор скрылся в подъезде. Запахло окурками. На грязно-желтых стенах виднелись замазанные трещины, напоминающие молнии.

Напряженно вздохнув, Виктор пошел наверх. Он пересекал полосы света, падающие на пол, волок за собой черную тень. На третьем этаже Виктор остановился перед знакомой дверью, обитой серым дерматином. Палец с черным ногтем надавил на кнопку звонка.

 Зашаркали тапочки. Виктор отступил назад, чтобы Зофка увидела его через глазок. Подобравшись к двери, шарканье стихло. Повисла тишина. Виктор ждал.

- Какого черта ты опять пришел? – глухо раздался недовольный голос Зофки.

- Я пришел навестить тебя, мама, - спокойно произнес Виктор.

- В прошлый раз это кончилось тем, что обо мне шептался весь подъезд!

- Не о тебе, а обо мне. Впустишь? Я сегодня нормально одет.

 Зофка ничего не ответила. Щелкнул замок, открылась дверь. Зофка, одетая в клетчатое платье, стояла на пороге. За шесть лет её лицо осунулось, в темных волосах, густых и распущенных, проступила седина. Виктор безучастно разглядывал мать. Темно-карие глаза, хищный птичий нос, резкие черты лица… Виктор помнил, как выглядела на старых фотографиях молодая Зофка. Примерно так же он выглядел сейчас.

- Даже не хочу спрашивать, сколько теперь стоит твоя одежда, - с неприязнью сказала Зофка.

 Не спрашивая разрешения, Виктор переступил порог и закрыл за собой дверь. На новых синих обоях поблескивали созвездия. В арочном проеме гостиной блестела занавеска из стеклянных бус. Виктор разглядел за ней угол, где он некогда спал. Дивана больше не было. Вместо него стоял высокий фикус в горшке.

- Хватит приходить сюда. Тебе здесь не рады.

- Почему? - спросил Виктор.

Он стоял на дверном коврике, глядя на Зофку сверху вниз. Ему вспомнился сухой шорох деревянных бусин. Виктор знал, что если он посмотрит в прошлое, то вновь увидит дядю Томека, дядю Марко…

- Мой муж видел тебя… в том месте, - сказала Зофка, брезгливо поморщившись. – Он рассказал, чем ты там занимаешься.

- В каком именно месте? В визероме? – спокойно спросил Виктор.

 Зофка молча посмотрела на него, гневно сверкнув глазами.

- Это значит, что он заплатил за сеанс, - спокойно объяснил Виктор. – Может, еще и наверх поднялся. Не могу сказать точно. Я не знаю, как выглядит твой новый сожитель.

- Ты что, глухой? Я же сказала: мой муж. Мы в браке.

- Ты смогла найти мужчину, которого интересует ровесница, а не школьник? Поздравляю, - криво усмехнулся Виктор.

- Просто скажи уже, зачем ты приперся, и уходи, - сказала Зофка, сложив руки на груди.

 Виктор довольно улыбнулся:
- Я пришел похвастаться.

 Ощущая на себе недобрый взгляд, Виктор расстегнул сумку и достал оттуда ярко-красную кассету. Держа её обеими руками, Виктор продемонстрировал Зофке обложку. Он ждал.

Зофка скривилась, будто увидев раздавленного таракана. Она смотрела на кассету, подергивая губой. Наконец она перевела на Виктора взгляд, полный отвращения.

- Молодец. Тебе заплатили гроши, использовали и выбросили на улицу, - сказала она. – Теперь все будут знать, что ты хуже мусора.

- Нет. Мне заплатили тысячу лей, - сказал Виктор, уверенно глядя на неё. – В отличие от тебя, я не унижаюсь бесплатно.

- Всё сказал? – устало спросила Зофка.

- Да. Пока да.

- Тогда уходи. Мне не о чем с тобой разговаривать.

 Усмехнувшись, Виктор убрал кассету в сумку. Зофка сверлила его тяжелым взглядом. Продолжая улыбаться, Виктор молча вышел из квартиры. Дверь за ним захлопнулась.

 Отвернувшись от двери, Виктор помрачнел. Никто не смотрел на него, он был один. Через узкое окно падал на лестницу бледный свет. Поправив ремень сумки, Виктор пошел вниз. Ботинки монотонно стучали по ступеням.

 “Она выбросила диван…” - промелькнула в его голове горькая мысль.

Нахмурившись, Виктор ускорил шаг. Мимо прошел мальчик в потертом пальто и мятой кепке. Он удивленно посмотрел на Виктора. Проигнорировав его, Виктор вышел из подъезда. В лужицах на мокром асфальте отражался бледный свет дня. Не оборачиваясь, Виктор пошел в сторону дороги, чтобы уехать домой.

1554 год, апрель

 Бар “Нордлис”, принадлежащий Лане Модрич, находился в северной части Красного квартала. Когда серый “зенит” остановился перед входом, Йозеф вышел из машины и нахмурился. В блеклом свете раннего утра мраморно-синий фасад бара напоминал скорее о трупных пятнах, чем о роскоши. Эльске по соседству, отделанный красным кафелем, и эромагазин с голубой зеркальной витриной ассоциировались у Йозефа лишь с судебным моргом.

 Вздохнув, Йозеф последовал за Мариной к крыльцу. Встреча была неизбежной. Модричи уже вернулись с Сицилии, и Марина каким-то образом, минуя Йозефа, договорилась с ними о встрече. Йозеф понимал, что осматривать бар ему не придется: Марина взяла его с собой лишь для того, чтобы Модрич расслабилась, увидев представителя своего круга. Обычно это срабатывало.

 Охранник в черной униформе проводил Марину и Йозефа в пустой бар. На синих стенах лежал холодный свет, поблескивали в нишах зеркальные статуи. Йозеф шел за Мариной в дальний угол, к одному из круглых столиков. Там сидели на диване два силуэта: голубой и красный. Йозеф сразу же узнал Модрич - он часто видел её в “Содоме”. Феликса, моложавого блондина за тридцать, Йозеф видел то в “Содоме”, то в фильмах Модрич. Это был её муж и главный актер, Морис Кирше.

- Здравствуйте, доамна, здравствуйте, домнул… - деловито поздоровалась Марина. - Я детектив Вранич, это - медиум Ауэрбах. Мы пришли, чтобы поговорить с вами о братьях Линд.

- И о частном детективе, которого я нанимала шесть лет назад? - спокойно спросила Модрич. Йозеф заметил, что на столе перед ней лежит толстая папка на завязках.

- Да, об этом тоже, - сказала Марина.

 Поправив полы плаща, она села напротив Ланы. Йозеф послушно сел рядом, напротив Феликса. Феликс потерянно кивнул, приветствуя его.

- Всегда хотелось поговорить с первым невитом в полиции, - сказала Модрич, внимательно разглядывая Йозефа. - Но не при таких обстоятельствах, конечно.

- Мы иногда видимся в особняке.

- Да. Но там темновато. К тому же, вы обычно заняты.

 Йозеф лишь сдержанно улыбнулся. Модрич перевела взгляд на Марину:
- Я рада, что хоть кто-то занялся этим делом. Обычно, если речь идет о людях из нашей сферы, полиция не старается.

- Особенно этим страдает Отдел нравов, - согласилась Марина и достала из кармана блокнот с ручкой. - К счастью, мы не оттуда. Перед тем, как Купина и Пташек пропали, не происходило ничего подозрительного?

- Ничего странного по меркам индустрии. Но Вито и Матек не пришли на съемки нового фильма.

- Они не могли тайно переехать? Чтобы начать жизнь заново?

- То же самое у меня спрашивали шесть лет назад, - поморщилась Модрич. - Нет, они не могли переехать. Вито никогда не упускал возможность прославиться. Он хотел сделать карьеру в кино.

- Почему вы наняли частного детектива? - спросила Марина.

- Не хотела терять время. Полиция упустила бы свежие следы. Судя по тому, что обнаружил мой детектив, они прислали туда обычного медиума, который ничего не увидел, и на этом всё закончилось.

- Что увидел медиум детектива?

- Наверное, то же, что и ваш, - горько усмехнулась Модрич. - Грузчиков, которые вломились в дом и увезли друзей моего мужа на грузовике. В сторону Брезовицы, конечно же.

 Феликс поежился. Йозеф вспомнил, как пара вектов с размытыми лицами связывали Купину и Пташека, и ему стало не по себе. Феликс, с которым Модрич делилась информацией, не мог об этом не знать.

- Детективу удалось установить происхождение кварца?

- Кварц высшего сегмента из Акадии. Если представить, что полиция забросила их дело не просто так… - прищурилась Модрич. - Возможно, похищение заказал кто-то обеспеченный. С таким же уровнем власти, как у меня.

- Вы имеете в виду кого-то конкретного?

- Нет. Но за два месяца до исчезновения Вито и Матек снимались у Константина, - странным тоном сообщила Модрич. - Я бы на вашем месте его проверила. После того, как они исчезли, Константин выпустил фильм, где маньяк расчленяет Вито и пытает Матека. Не по-настоящему, конечно… Но всё же.

Йозеф покосился на Марину. Она хмурилась. Йозеф понял, что они думают об одном и том же. Фильм “Просроченное мясо”, где Виктор Купина, сам того не понимая, играл Йозефа, действительно казался слишком личным. Возможно, на совести Константина была не только Ольга Лазович, которую уже не рассчитывали найти живой.

- Я говорю это не для того, чтобы потопить конкурента. Я не снимаю для тех, кого возбуждают ампутанты, - спокойно добавила Модрич. - Но Вито рассказывал моему мужу кое-что про Константина.

 Феликс вздохнул. Печально глядя на Марину, он заговорил:
- Вито считал Константина жутким. Когда Константин нанимал его для съемок, он попросил его покраситься в шатена, хотя Вито обычно нанимали за рыжие волосы.

 Услышав это, Йозеф помрачнел. Ему не хотелось лишний раз вспоминать об этом фильме, но деваться было некуда. Марина внимательно слушала, над блокнотом покачивалась ручка.

- Да и фильм был странный… Вито играл адвоката, которого пытают. Актер, игравший маньяка, должен был говорить определенные фразы. Называть адвоката фаршаком, говорить, что он слишком старый, что он спит со всеми подряд…

 Йозеф стиснул зубы. Оскорбления не были для порнографии чем-то необычным. Но упоминание возраста и внешность Купины делали сценарий слишком специфическим.

- Вито решил, что Константину отказал какой-то брюнет в очках, и сказал, что больше не будет с ним работать, - произнес Феликс. - А потом они пропали…

 Йозеф тяжело вздохнул. Он действительно отказал Бабичу, точнее, Николь, которая хотела уговорить его на тройную связь с Бабичем. Тот принял все близко к сердцу, как жестокий и нетерпеливый ребенок. Теперь в квартире Бабича нашли домашние видео, где его покойная сестра имитировала утопление в ванной. Теперь Бабича подозревали в убийстве Лазович.

- Но Константин интересуется женщинами, разве нет? - с сомнением спросила Марина. - Все актрисы, которых он брал в любовницы, были тощими женщинами с темными волосами.

- Это правда. Но мужчины его все-таки немного интересовали, - сказал Феликс. - Не до такой степени, чтобы снимать фильмы только о них, но пару раз такое случалось.

 Йозеф нахмурился. Второй фильм Бабича, где жертва была мужского пола, назывался “Увечная сука”. Главный герой был наркоманом, который передвигался на костылях и занимался проституцией в дешевых мотелях. Актер, который там снимался, был того же типажа, что и Виктор Купина. Всё было предельно очевидно.

- Купина и Пташек вели дневники?

- Нет. Я осмотрел все их вещи, но ничего такого не нашел, - удрученно сказал Феликс. Марина посмотрела на него, приподняв бровь.

- Всё, что не забрала полиция, я храню на складе, - объяснил Феликс. - Новые жильцы не стали бы это хранить, они бы всё выбросили. Для них это мусор.

- У вас были другие подозреваемые?

- К сожалению, нет, - сказала Модрич и положила перед Мариной папку. – Но я тогда подняла кое-какие документы. Мне они не помогли, но вам могут пригодиться.

 Марина заинтересованно открыла папку, пролистала страницы. Краем глаза Йозеф заметил столбцы с именами.

- Здесь фамилии всех людей, которые тогда заказывали кассеты или получали их по подписке, - сказала Модрич. - Желтым цветом выделены те, кто заказывал кассеты именно с братьями Линд.

- Мы сначала думали, что их похитил сумасшедший фанат, - добавил Феликс. – Но детектив проверил список и ничего не нашел.

 Йозеф попытался прикинуть объем работы. Толщиной папка напоминала книгу.

- Простите, Йозеф, но ваша фамилия там тоже есть, - сказала Модрич. - Я не могла это скрывать, ваши коллеги всё равно узнали бы.

- Ничего страшного. Я не стыжусь, - спокойно ответил Йозеф. Он заказывал кассеты на свое имя, в особняк "Красный пион".

- Благодарю вас, доамна, - сказала Марина и закрыла папку. - Мы все проверим.

 Вернувшись в машину, Йозеф закурил. Он знал, что еще двое из семи пропавших тоже снимались у Ланы Модрич. Он понимал, почему Марина не стала пока говорить ей об этом.

- Посмотрим, что там снимал Бабич, - сказала Марина, трогаясь с места. - По списку тоже пройдемся. Если преступник там, мы его прижмем.

- Некоторые заказывают кассеты на вымышленные имена, - осторожно сказал Йозеф.

- Но адреса-то настоящие.

 Йозеф не стал спорить. Марина была права. Даже если заказчики там не проживали, то посещали эти места, чтобы забрать кассеты, или получали их через третьих лиц.

 "Придется теперь всё это осматривать…" – устало подумал Йозеф. Серый "зенит" повернул за угол, бар "Нордлис" остался позади. Йозеф поправил шляпу, чтобы не било в глаза яркое весеннее солнце.

1549, июнь
 
 В конце весны Виктор и Матей переехали в частный дом в Радограде. Матей с тоской покидал подвальную квартиру в Красном квартале: он пережил там столько теплых моментов, что теперь она казалась ему уютной.

 Радоград, несмотря на близость к Красному кварталу, выглядел прилично. Вдоль тротуаров росла рябина, в палисадниках цвел шиповник. Дом, где поселились Виктор и Матей, был кирпичным, кофейно-коричневым, с крышей из вишневой черепицы. К дому примыкал гараж, но ставить туда было нечего.

 Ремонт выглядел современно, с робкой претензией на роскошь. Стены были морковно-оранжевыми, на полу лежала серая плитка, кухня блестела хромом. В одной спальне Виктор и Матей поставили кровать с кованой спинкой, в другой - диван, телевизор и шкаф с кассетами.

 Нередко звонил Феликс, предлагая подработку - выступление в баре или на частной вечеринке. После одного из таких выступлений братьев Линд снял на ночь Серпентус Константин.

 Печально известный режиссер выглядел обыденно. Это был вект лет сорока, полноватый и невысокий, с жидкими темными волосами. Он носил дорогой черный костюм и красный галстук с индийскими узорами. Усадив Виктора и Матея на заднее сиденье черного “ориона”, Константин привез их в Бетонару. Квартира Константина оказалась такой же безвкусной, как и его галстук.

 Бордовые стены гостиной украшала мрачная живопись. Поблескивали зеркала в фигурных рамах, пестрые статуи змей. На мраморном полу стояла мебель, обтянутая черным велюром. В одном из кресел, подогнув ноги, сидела любовница Константина по имени Моник - тощая девушка с фиолетовыми волосами, одетая в шелковый китайский халат.

 Константин начал с малого. Он долго смотрел, как Виктор и Матей целуются. Затем избил Виктора плетью и приказал любовнице заняться Матеем. Та подчинилась и скинула халат. Матею стало не по себе. Он никогда не видел настолько тощих женщин. У него промелькнула мысль, что ей запрещают есть.

 Виктору повезло меньше. Константин вел себя так, будто Виктор испортил ему жизнь. Затем приказал ему поменяться с Матеем очками. Матей видел хуже, чем Виктор, но его радовало, что теперь он не видит Моник - его пугало то, что стояло за её худобой.

Утром Константин заплатил им по три тысячи и предложил снять в кино, оставив визитку - черную с серебром. Похожие визитки заказывали себе ритуальные агенты.

 Вернувшись в новый дом, Виктор и Матей выспались, сходили в прокат и посмотрели на всё трезвым взглядом. Названия фильмов, которые снимал Константин, настораживали: "Муки сломленной нимфы", "Изувеченная жертва", "Жестокая экзекуция униженных блудниц"… В первых двух снималась Моник, в псевдониме которой не было даже фамилии. В третьем, помимо нее, снималась еще и Фаустина – бледная брюнетка, похожая на вампира. Фаустине резали бедра, запихивали в рот чужие кишки и ампутировали руки, но это странным образом открыло ей путь в обычное кино - пусть даже всего лишь в фильмы ужасов.

 Несмотря на запредельность своих сюжетов, Серпентус Константин давал актерам хороший старт. Те, кто с ним работал, нередко начинали сниматься в ужасах, затем переходили в триллеры или даже детективы. Зрители то ли забывали, где эти актеры снимались раньше, то ли делали вид, что забывали.

- Ну и как? Поедем? - с сомнением спросил Виктор, глядя на Матея через стол. Он задумчиво ел яичницу.

- Почему бы и нет? - отозвался Матей и не удержался от шутки. - Но за напитками лучше следить.

 Виктор ответил ему сухим смешком.

 Константин назначил встречу на полдень, в ресторане “Красная лилия”. Администратор проводил Виктора и Матея в отдельный кабинет. Люстра с бахромой тускло освещала бордовые стены. Константин сидел за столом, на красном галстуке скалились драконы. Блюдо перед Константином влажно блестело креветками, мидиями и щупальцами осьминога. Константин жевал щупальце, запивая его красным вином.

- Садитесь, мальчики, - уверенно сказал он. - Сейчас закажу вам что-нибудь.

 Виктор занял один из стульев. Матей сел рядом. Тихо открылась дверь, вошел официант.

- Два “малахита”, дружок, - приказал Константин.

 Официант ушел. Константин положил в рот креветку, прожевал её, запил вином. Матей опустил взгляд – притворяясь скромным, скрывая неприязнь. Константин мог бы заказать для них еду, но он этого не сделал.

 “Она точно голодает”, - подумал Матей, вспомнив бедренные кости Моник.

- У меня новый этап в жизни. Я хочу снять нечто экспериментальное, - заговорил наконец Константин. – У меня есть сценарий про двух юношей, и вы отлично подходите. Один надменный, другой стеснительный…

- А что именно там будет? – деловито спросил Виктор.

- Я редко смотрю продукцию других студий, но мне попались на глаза "Пытки лица", - сказал Константин, пристально глядя на него. – А потом я посмотрел "Мусорную шлюху", это было замечательно…

 Виктор польщенно улыбнулся. Матей промолчал. В обоих фильмах снимался только Виктор. В том, что Константина заинтересовал именно он, можно было не сомневаться. Матея, впрочем, это не расстраивало. Его не волновала слава, он снимался ради денег.

- И что же вы хотите снять, домнул? - спросил Виктор.

- О, это необычный фильм… - воодушевленно начал Константин. – Представьте, что есть адвокат и секретарь с другого этажа. И вот однажды их похищает маньяк в маске арлекина. Он запирает их в подвале…

 Бесшумно появился официант, поставил перед Виктором и Матеем по узкому стакану со слоистым зеленым коктейлем. Матею вспомнились многочисленные бары, где ему покупали дешевую выпивку - смесь ракии и приторных ликеров.

- В подвале маньяк начинает их пытать, - говорил Константин. – Избивает молотком, режет и придушивает. Еще там будет грюд.

 Матей поежился. Забыв об опасениях, он нервно хлебнул из стакана. Горло обожгло алкоголем, привкусом мяты и лайма. Сморгнув слезы, Матей поставил стакан обратно.

- В финале реквизитор сделает так, будто тебе ампутировали конечности, - сказал Константин, обращаясь к Виктору. - Но без деталей. Будешь просто лежать на кровати, пока тебя снимают.

- А что будут делать с Матеем?

- С ним?.. – спросил Константин, опомнившись. – Ничего особенного. Немного связывания, немного избиений. Иногда вы будете целоваться.

- То есть, его персонаж будет смотреть, как моего персонажа пытают? – уточнил Виктор.

- Именно… - произнес Константин с сытой интонацией.

- Меня это устраивает, - торопливо сказал Матей.

- Я тоже согласен, домнул, - произнес Виктор. - Давайте обсудим контракт.

- Контракт? – переспросил Константин. – Точно, контракт…

 Матей невольно покосился на стакан с коктейлем. Он снова вспомнил, как четыре года назад пил нечто похожее. Клиенты, у которых не было денег на эльске, угощали его в баре, чтобы затем отвести в уборную.

 "Они покупали мне выпить, хотя могли этого не делать…" – подумал Матей с неожиданной теплотой.

- …восемь тысяч за неделю съемок, - донесся до него голос Константина. Матей насторожился.

- На человека?

- Да, на человека.

- Когда мы сможем подписать контракт?

- Послезавтра. Да, послезавтра… - задумался Константин. – У меня студия на промзоне, за железной дорогой.

 Матей сглотнул. Обсуждение подходило к концу. Ему не терпелось вернуться домой.

- Но я хочу, чтобы вы сейчас кое-что сделали, - произнес Константин с жадной интонацией. – Поменяйтесь очками.

 “Опять…” - с досадой подумал Матей и протянул Виктору свои очки - подчеркивающие брови. Мир перед глазами превратился в хаос из ярких клякс. Матей надел очки Виктора, но лучше не стало.

- Отлично, отлично… - раздался глухой голос Константина. – Теперь встань и походи вдоль стены.

 Матей слышал тихий стук шагов, видел перед собой темно-зеленое пятно. Краем глаза он видел, как движется в багровом мареве черная тень.

- Очень хорошо… Покрасишь волосы в коричневый. Темный, но не черный.

- Конечно, домнул, - усмехнулся Виктор.

 Вернув друг другу очки, они покинули ресторан. Оказавшись на улице, среди высоких зданий Бетонары, Матей облегченно выдохнул. Теплый летний воздух пах цветущим олеандром.

- Какой мерзкий тип, - тихо произнес Виктор. 

- Ты правда покрасишь волосы? – недоверчиво спросил Матей.

- Нет, конечно. Просто затонирую, потом смою в парикмахерской. Он всё равно в этом не разбирается.

- Тебе не кажется, что это странная просьба? – с подозрением спросил Матей. – Обычно тебя нанимают, потому что ты рыжий.

- Наверное, его отшил какой-нибудь брюнет в очках, и теперь он хочет отыграться, - нахмурился Виктор. – Пойдем отсюда скорее, пока он не позвал нас к себе домой.

 Студии “Макабр” принадлежала швейная фабрика на северной промзоне. Начало съемок назначили на вечер. Когда Виктор и Матей вошли в гримерную, на вешалке уже висели костюмы - черный и серый. Переодеваясь в черный костюм-тройку, Виктор с удивлением понял, что может выглядеть солидно. Новые очки, подчеркивающие брови, придавали ему строгий вид. Темные волосы, в отличие от огненно-рыжих, не указывали на его профессию. Однако темные круги вокруг глаз и черный лак на ногтях Константин приказал оставить. Виктор считал, что адвокаты так не красятся, но промолчал. Он хотел получить восемь тысяч и билет в большое кино.

 Первую сцену снимали на четвертом этаже, где раньше находились кабинеты администрации. Поднявшись по мозаичной лестнице, Виктор свернул в длинный коридор, залитый холодным светом ламп, покрытый бледно-зеленой краской. В тупике коридора темнело окно. Дверь одного из кабинетов была открыта нараспашку.

 Войдя в беленый кабинет, Виктор заметил шкафы с папками, неработающий копир и массивный стол с вишнево-красным телефоном. Жалюзи были закрыты. На кожаном диване сидел вект, похожий на боксера, одетый в свободные брюки и черную рубашку. Темные, коротко стриженые волосы слегка отливали рыжиной. На коленях у векта лежала маска арлекина с желтым колпаком.

 “Рекс”, - догадался Виктор. Так звали актера, который должен был играть маньяка.

- Привет. Ты адвокат? - дружелюбно спросил вект.

- Ага, это я, - сказал Виктор. - Здравствуйте.

- Хочу сказать заранее, что если что-то пойдет не так, ты можешь меня остановить. Шеф маскирует такие места психоделическим монтажом.

- Понял. Спасибо, - улыбнулся Виктор и сел на диван. Пахло хлоркой и фруктовой смазкой.

 Константин пришел совсем скоро - один, без Матея, с красными лилиями на галстуке. В правой руке он держал черную порткамеру.

- Наконец-то… Можем начинать, - произнес Константин, скрывая жадные интонации. - Рекс, выйди. Ты должен поджидать Мортена на лестнице.

- Слушаюсь, шеф, - спокойно сказал Рекс. Взяв маску, он вышел из кабинета.

 Виктор сидел, плотно сдвинув колени. Он осторожно спросил:
- Что мне делать, домнул?

- Иди за стол, - приказал Константин. – Ты – адвокат, Мортен Линд. Ты очень недоволен тем, что тебе пришлось задержаться на работе.

 Виктор был недоволен тем, что остался наедине с Константином. Решив не скрывать эту эмоцию, он забрался в кожаное офисное кресло. Стол был слишком большим, кресло слишком высоким. Ноги Виктора едва касались пола.

- Да, вот так! – воскликнул Константин. Виктор хмуро посмотрел на него.

- Сначала ты покуришь, поразглядываешь бумаги. Затем позвонишь своему ассистенту. Ты будешь надменно его отчитывать, - говорил Константин, примериваясь глазом к камере, расхаживая по кабинету. – Скажешь то, что обычно говорят адвокаты. Или что-то похожее, неважно…

- Телефон отключен? – уточнил Виктор. – Не хочу случайно кому-нибудь позвонить...

- Не волнуйся, он сломан, - произнес Константин. Он стоял возле дивана, глядя на Виктора через оптику порткамеры. – Давай, поехали. Три, два, один.

 "Конечно же, он сломан…" – с досадой подумал Виктор. Достав из кармана пиджака портсигар, он закурил и открыл ящик стола. Там лежали папки на завязках. Виктор вынул их оттуда и с шумом положил на стол. Раскрыв одну из них, он увидел таблицы. "Инвентарный список", - сообщал заголовок с номером.

 Изобразив понимающий вид, Виктор бегло просмотрел одну папку, затем другую. Краем глаза он видел, как Константин показывает большой палец. Пролистав третью папку, Виктор положил сигарету на кромку пепельницы и снял трубку. В трубке шуршала тишина. Виктор набрал номер, похрустывая диском. Гудков не последовало. Виктор устало вздохнул.

- Ты всё еще там. Знаешь, что это значит? – холодно, но едко заговорил он. – Нет, это заслуженно. Ты имбецил. Если бы ты сделал всё вовремя, мне бы не пришлось сидеть тут допоздна.

 Константин смотрел на него сквозь камеру. Серьезно нахмурившись, Виктор продолжил:
- Из-за тебя мне приходится ужинать дешевым кофе из автомата. Если ты не вернешься до двух часов ночи, я тебя уволю. Мне плевать, что ты снимаешь квартиру. Надо было думать об этом раньше.

 С искренним раздражением Виктор бросил трубку на рычаг. Телефон тихо звякнул. Откинувшись на спинку кресла, Виктор взял из пепельницы догорающую сигарету. На бледных стенах лежал тусклый свет люстры. Виктор курил, не глядя на Константина. Тот осторожно помахал ладонью, указывая на дверь. Виктор потушил окурок и выбрался из кресла. Адвокату нужно было идти в коридор. На лестнице его уже поджидал Арлекин.

 Виктор прошел мимо Константина. Открыл дверь кабинета, вышел в коридор. Виктор слышал стук своих ботинок, слышал, как вслед за ним тихо крадется Константин.

 Резко распахнулась дверь кабинета. Виктор вскрикнул, искренне испугавшись. Арлекин, который должен был ждать его на лестнице, сдавил Виктору шею сгибом локтя, притянул к себе, зажал рот ладонью в кожаной перчатке. Истошно мыча в ладонь, Виктор цеплялся пальцами за руку Рекса, наступал ему на ногу так, чтобы не отдавить её. Константин стоял в коридоре, глядя на сцену насилия через порткамеру.

- Заткнись, фаршак. А то я тебе шею сверну, - тихо произнес Рекс спокойным, чуть хрипловатым голосом. Виктор издал жалобный всхлип. Рекс поволок его в кабинет с выключенным телефоном.

 Несмотря на угрожающий вид, Рекс оказался чутким. Если Виктор начинал часто моргать, он сбавлял напор. Виктор же, следуя указаниям Константина, изображал сильную боль. К счастью, уложили его на стол, а не на пол - иначе бы паркет расцарапал ему спину. Матей, вошедший в кабинет после перерыва, явно играл, но очень старался. Связанный Виктор лежал на полу, изображая обреченность. Он видел массивные ножки стола, тяжелые ботинки Рекса, брюки с ремнем, складками лежащие на ботинках…

 Когда сцена подошла к концу, взбудораженный Константин предложил спуститься в подвал и снять еще несколько сцен прямо сейчас. Услышав это, Виктор стиснул зубы от злости. У него саднило горло, ему хотелось курить и есть. 

- Я верю в вас, мальчики. Я знаю, что вы сможете, - сказал Константин, хищно улыбаясь.

- Они-то смогут… А я не смогу, - спокойно сказал Рекс. – К тому же, Катя только завтра всё приготовит. Ей еще руки лепить.

- Точно… Я об этом забыл. Ладно... Возвращайтесь завтра.

 Виктор опасался, что Константин захочет подвезти их домой, поэтому попросил об этом Рекса, который приехал на своей машине. Рекс согласился: он тоже жил в Радограде. Матей сонно смотрел в окно, Виктор и Рекс разговорились. Виктор не удивился тому, что Рекс работает в мазохистском баре.

- А векты к вам ходят? – спросил вдруг Матей.

- Очень часто. Просто им стыдно об этом рассказывать, - усмехнулся Рекс.

 Логовом Арлекина было одно из подвальных помещений. На охристых кирпичах шелушилась краска, по бетонному полу змеились трещины. У стены стояла больничная кровать с грязными простынями. Виктор сидел на тяжелом деревянном стуле, пока реквизитор, векта по имени Катя, рисовала у него на груди рваную рану.

 Виктор не сомневался, что Константин, снимая “Просроченное мясо”, мстил кому-то конкретному. Насилуя адвоката Линда, Арлекин говорил ему, что он должен был сидеть дома, а не работать. Вести себя, как обычный фаршак, а не строить из себя векта. Адвокат был слишком избирательным для своего возраста. Он просто не должен был отказывать Арлекину, раз уж всё равно спит со всеми подряд.

 Всё это пугало Виктора сильнее, чем сцены с удушением и грюдом. Виктор решил, что они с Матеем больше не будут сниматься для студии “Макабр”. Фаустина явно была выносливее, чем они.

 В последний съемочный день Катя гордо продемонстрировала Виктору то, чем занималась целую неделю. Увидев бледный торс без конечностей - с точно такой же татуировкой, как у него, Виктор сглотнул подступившую тошноту. Торс, одетый в рубашку, лежал на мятых простынях, покрытых багровыми пятнами и брызгами. Вокруг торса были разложены руки и ноги.

 Виктор пригляделся к рукам и скривился. На ногтях он увидел облупленный черный лак. Культи оканчивались месивом из рваных ран. Виктор сглотнул, сдерживая тошноту.

- Под кроватью натянуты ремни. Залезешь туда и высунешь лицо, - объяснила Катя.

- А шея? – нерешительно спросил Виктор. Он не знал, что ещё говорить в такой ситуации.

- Я замажу место стыка гримом, - сказала Катя и приподняла торс. Тот оказался полым. – У него нет спины, видишь? Ты поместишься.

 Виктор молча кивнул. Утешало лишь то, что секретаря с другого этажа, которого играл Матей, такому не подвергали. К тому же, это был последний день работы с Серпентусом Константином.

 Вечером всё закончилось. Виктор и Матей смыли с себя раны, кровь и синяки. Переодевшись, они попрощались с Константином. У него был сонный, непривычно спокойный вид.

 Рекс снова подвез их домой. Поужинав, они ушли в спальню. Виктор сидел, подложив под спину подушки, и читал детектив. Матей тоже читал - роман о путешествии по Азии. Над кроватью, источая теплый свет, висели светильники в виде кристаллов. За прозрачным тюлем серебрились в лунном свете макушки деревьев. Тикали часы, шелестели страницы.

- Жуткий человек. Однажды он кого-нибудь убьет, - произнес вдруг Матей.

- Ага… Того адвоката, который ему отказал, - мрачно согласился Виктор.

- Ты точно больше не будешь у него сниматься?

- Ни за что в жизни. Он хуже Петрича.

 Матей издал тихий смешок. Виктор улыбнулся и перевернул страницу. За окном шелестела темная зелень. Луна висела над Радоградом, как бледный глаз.

 1554, апрель

За окном кабинета сверкал огнями темный город, ползли по ночному небу серые облака. В углах кабинета клубились тени. Йозеф, освещенный настольной лампой, печатал отчет. Пальцы с черными ногтями стучали по клавишам. Марина и Броз изучали списки, полученные от Модрич и редактора “Сумерек человечества”.

- Это те, кто заказывал кассеты. Вообще все кассеты, - сказала Марина, раскрыв толстую папку.

- И что ты предлагаешь? - с сомнением спросил Броз.

- Предлагаю начать с тех, кого интересовали только Купина и Пташек, - объяснила Марина. - Они отмечены желтым маркером.

- Что насчет Петрича?

- Его зовут Томас Новачек. Младший брат сенатора Новачек. Не наш клиент. Просто варлорд, который проматывает наследство на проституток.

- А сама Новачек есть в списках?

- Нет. Она не по этой части. Об этом говорят все ее протеже, - усмехнулась Марина. - Но ты, если что, этого не слышал.

 Йозеф печатал. Щелкали клавиши. Буквы ползли друг за другом, как муравьи. Студия “Макабр” была непричастна к похищению. Но, проверяя верхний этаж, Йозеф оказался в кабинете, где снималась первая сцена “Просроченного мяса”. Йозеф увидел, как Виктор Купина, сам того не осознавая, играл именно его. В подвале, где снимались остальные сцены, Йозеф увидел искалеченный торс Купины - его торс.

- Это все, у кого была подписка на “Сумерки человечества”, - сказала Марина, положив перед Брозом еще одну папку. - Желтым выделены те, кто заказывал фотосеты с Купиной и Пташеком.

- Так часто делают? Или это что-то необычное? – спросил Броз. Йозеф понял, что обратились к нему.

- Если читателю нравятся фотографии, он может заказать полную серию снимков, - объяснил он. - В журнале обычно печатают лишь несколько фотографий. Чтобы разжечь интерес.

- То есть, поле поиска это не сужает… - задумчиво протянул Броз. Отложив первую папку, он посмотрел на другую и пробежался взглядом по списку имен.

 Голова гудела от усталости. Йозеф щелкнул зажигалкой, вспыхнул красный огонек. К темному потолку ломаным узором потянулся дым.

- Здесь твоя фамилия, Ауэрбах, - ровным тоном сказал Броз.

- Да. Я покупаю подписку, - таким же тоном сказал Йозеф.

- И фотографии заказываешь? – недоверчиво посмотрел на него Броз.

- Иногда.

- Если бы ты указал фальшивое имя, тебе прислали бы посылку? Кассеты, фото?

- Да. Главное, чтобы был адрес. Если бы я указал адрес магазина, где работает, скажем, мой приятель, посылку прислали бы туда.

- Этим занимается госпочта?

- Частные курьеры.

 Броз нахмурился. Подперев висок пальцами, он уставился на список.

- В понедельник начнем проверять адреса, на которые приходили кассеты с Купиной и Пташеком, - сказала Марина. – Нас интересуют псевдонимы, которые есть в обоих списках.

- Ты уверена, что это не Бабич? - спросил Броз.

 Йозеф стиснул зубы, чтобы не выругаться вслух. 

- К сожалению, Купина и Пташек появлялись в квартире Бабича всего один раз, - ответила Марина. – Так что это на него повесить не получится.

- Ладно… Давай думать.

 Повисла тишина, прерываемая шелестом бумаги и стрекотом клавиш. Иногда Марина и Броз перекидывались догадками. Йозеф доделал отчет. Скрепив листы скрепкой, он устало вздохнул. Сегодня была пятница. Йозефу хотелось отвлечься, но не в "Содоме" – это место было связано с Бабичем. К тому же, там он мог случайно встретить Николь, и это бы его добило. Йозеф не сомневался, что именно Николь сболтнула Бабичу про куклу арлекина, которую ему в детстве подарила тетя Вита.

 "Поеду в "Аконит". Там меня никто не знает", - решил Йозеф.

 Бар “Аконит” располагался неподалеку от эльске “Вишня”. Йозеф ходил туда почти десять лет. Простолюдины, которые не читали желтые газеты, не знали, как выглядит Йозеф Ауэрбах. Они верили ему, когда он представлялся Натаниэлем.

 Расторгнув брак с Николь, Йозеф стал ходить в “Аконит” каждые выходные. Встретившись с мужчиной один раз, он больше никогда его не видел. Йозеф понимал, что это нездорово, но ничего не мог с собой поделать. Его тянуло туда, и иногда эта тяга была болезненной. "Гранат", клуб для доминирующих женщин, Йозеф после развода не посещал.

- Можешь идти домой, если закончил, - сказала ему Марина. – Отдохни как следует. Следующая неделя будет кошмарной.

- Будь уверена, он отдохнет, - усмехнулся Броз.

 Йозеф оставил его шутку без внимания. Надев пальто и шляпу, он вежливо попрощался и вышел в пустой коридор. Тихо гудели флуоресцентные лампы. Проходя мимо закрытых дверей, Йозеф слышал лишь эхо собственных шагов. Его не покидало ощущение, будто из любого кабинета может выскочить маньяк в маске арлекина.

 “Аконит” встретил Йозефа синеватым полумраком, запахом сигарет и одеколона. Было людно, но никто не танцевал. По шахматному полу, зеркальным стенам и темно-синему потолку медленно ползали отсветы диско-шара. Шум голосов смешивался с переливами аккордеона. Заказав “тигровый глаз”, - смесь темного рома и апельсинового ликера, - Йозеф сел на свободный диван, сделал первый глоток.

Отражение в зеркальной стене повторило его движение. Йозеф сделал еще один глоток. Тревога понемногу отступала. В темном потолке, похожем на звездное небо, светились россыпи крохотных лампочек. Откинувшись со стаканом на кожаную спинку дивана, Йозеф неспешно осматривался. Краем глаза он видел отражение Натаниэля - носатого невита с угольными разводами вокруг глаз, египетским крестом в ухе и пышным черным галстуком.

Мужчины проходили мимо. Йозеф пил, не чувствуя горечь. Голова стала легкой, будто её набили ватой. Не было Бабича, не было братьев Линд, не было Николь Семберац. Йозеф с удивлением заметил, что в стакане остались лишь кубики льда. Он хотел встать, чтобы заказать ещё, но заметил, как к нему приближается высокая фигура. Бледные огни ползали по ней, вырывая из темноты светлые волосы и серый пиджак.

- Привет. Ты здесь один? - с улыбкой спросил вект, сев напротив.

 Йозеф окинул его взглядом. Векту было за тридцать, он был трезвым. Скорее всего, ему можно было довериться.

- Пока один. Но это можно исправить, - лукаво улыбнулся Йозеф. - Ты садист?

- Еще какой, - усмехнулся вект.

 “Все так говорят…” - скептически подумал Йозеф. Склонив голову набок, он спросил:
- Тебе нравится ложное насилие?

- Да, но я редко этим занимаюсь. Обычно все пугаются… - ответил вект, понизив голос.

- Пойдем наверх, - поспешно сказал Йозеф. Он понимал, что вести машину уже не сможет. - В обычную комнату, я заплачу.

- Пойдем, - усмехнулся вект. По его бритому лицу проползали бледные огни.

 Йозеф резко встал и пошатнулся. Он осознал, что выпил больше, чем следовало. Вект взял его под руку и повел к лестнице. Йозеф брел сквозь бархатный полумрак, вцепившись в локоть векта, неловким жестом поправляя очки.

- Как тебя зовут? - спросил вект. Его уверенный голос терялся в переливах аккордеона.

- Натаниэль, - ответил Йозеф, запрокинув голову. Вект смотрел на него свысока.

- Красивое имя, - произнес он.

 Неуверенно улыбнувшись, Йозеф издал легкий смешок.

 Номер ничем не отличался от тех, где Йозеф уже бывал: темная плитка и синие стены, кованая кровать и зеркало. Зажглись светильники. Йозеф повернулся к векту, но тот схватил его за волосы, потянул вниз. Йозеф обмяк, стукнулся коленями об пол. Он смотрел на векта снизу вверх, влажно поблескивая глазами.

- Хочешь, чтобы было страшно? - глухо произнес вект. - Не волнуйся. Будет…

 Йозеф открыл рот, чтобы ответить, но вект дал ему сильную пощечину. Комната опрокинулась, Йозеф нетвердо завалился набок. Подтолкнув его ногой в сторону зеркала, вект потянулся свободной рукой к ширинке брюк.

 Йозеф закрыл глаза, отдавшись происходящему. Открывая их, он видел руку с черными ногтями, вцепившуюся в подушку, лицо векта, похожее на маску, свое отражение в зеркале, поблескивающее очками. Болтался на шее галстук-бант, сползла с плеча рубашка. На щеках темнели грубые потеки карандаша.

 Вект ушел через час, оставив протрезвевшего Йозефа на смятых простынях. Йозеф лежал, накрывшись одеялом, и приходил в себя. На полу неряшливо валялись брюки, жилет и пиджак. Болели исщипанные бедра, саднило горло. Йозеф лежал, глядя в темный потолок, не поправляя сбившиеся очки. Извне не доносилось ни звука - словно мира не существовало. Желая продлить это мгновение, Йозеф взял нетвердой рукой подушку и положил её себе на лицо. Его объяла теплая, утробная тьма.